Псевдонимы русского зарубежья. Материалы и исследования - Сборник статей

Именно об этой затее Министерства пропаганды, по всей видимости, идет речь, когда Артур Лютер сообщает Эриху Бёме в письме от 22 августа 1943 г., что «одну неделю» и «несколько дней» назад, т. е. где-то в первой половине августа 1943 г., ему нанес визит «некий господин», «который в своем издательстве и в своей типографии должен изготовить те книги, которые Министерство пропаганды хочет распространять на оккупированных территориях и среди пленных»[518]. А еще несколько дней спустя, в почтовой открытке от 30 августа 1943 г., Лютер подтверждает фамилию этого господина «из Грефенгайнихена»[519] Эриху Бёме, к которому за советом тоже обратились. Но участвовать в этом проекте, судя по сохранившимся в архиве Эриха Бёме письмам, ни тот, ни другой уже не стали – ни под своей фамилией, ни под псевдонимом.

Зато важную роль, как видно из писем Лютера, играл в этой издательской серии Эрих Мюллер (Erich Müller, после войны: Erich Müller-Kamp; 1897–1980)[520] – давний знакомый Лютера по совместному переводу классической русской литературы (они вместе работали над изданием сочинений Л. Н. Толстого на немецком языке, выпущенных «Издательством И. П. Ладыжникова»). Именно его, Мюллера, автобиографический рассказ «Русское путешествие» был опубликован (под немецким псевдонимом Пфертнер) в издательской фирме «Геррозе». Это путешествие повело его, бывшего идейного коммуниста, в 1930 г. из Германии «в новый мир» России[521] – сначала в московский Институт новых языков, оттуда, после ареста в 1935 г. и последующего осуждения за «контрреволюционную деятельность», в лагеря, из которых он был освобожден через год (по всей вероятности, не без помощи немецкого посольства) и откуда вернулся в Германию, где стал работать в рамках структур «Анти-Коминтерна» Геббельса. Далее мы узнаем из тех же двух писем Лютера, что Мюллер написал «предисловия» к классикам («Вечерам на хуторе близ Диканьки» Гоголя) и современникам («двум антибольшевистским рассказам новых русских авторов», скорее всего, к рассказам Димитрия Березова и Сергея Широкова[522]), которые должны были выйти в запланированной серии Геррозе.

Как сообщает Лютер, эти выступления были переведены на русский язык поэтом Сергеем Горным (Александр Авдеевич Оцуп; 1882–1948[523]), давним знакомым Лютера и Эриха Бёме. Лютер пишет далее, что он высказался против включения этих «вступлений» Мюллера в запланированные издания «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Гоголя и в сборник «антибольшевистских рассказов», тем более что в переводе Сергея Горного они звучат «более хлестко» («mehr “хлестко”»), чем в подлиннике, и слишком чувствовалась в них «пропаганда». Проведенная нами de visu проверка печатных экземпляров этих книг – «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Гоголя (шифр «oc 3723») и рассказов Березова и Широкова (шифр «oc 988») из личной библиотеки Мюллера (сегодня находящейся в фондах библиотеки Трирского университета под названными шифрами[524]) – показала, что предостережения Лютера возымели свое действие – обе книги вышли без предисловий. Кто был автором или переводчиком не упомянутых Лютером предисловий и послесловий к другим изданиям издательства Геррозе (Вильгельма Буша[525] и Сергея Есенина[526]), нам не удалось установить. Лютер после войны переселился из Лейпцига в Марбург, потом в Баден-Баден, где и умер в 1955 г. Последний адрес его, указанный в некрологе в местной газете[527], – дом, который находится всего в двух шагах от «Виллы» (на параллельной улице) того писателя, с которым он связан местом рождения («Villa Turgenjew»).

В последние годы жизни Артур Лютер написал свои мемуары. Подытоживая свой жизненный путь, начатый в Орле в доме Бунаковой[528] и конченный в Бадене на улице Бисмарка, он прямо в первых строках своих воспоминаний, с которых мы начали дает себе национальное определение, констатируя, что он «не русский», а «хороший немец», и сравнивает себя с «лошадью, родившейся в коровнике»[529].

Если смотреть в свете этого сравнения на выбор Лютером псевдонимов, хотя бы Кабанова, то он в поисках «лошадиной фамилии», почти как герой известного рассказа Чехова, не туда пошел.

Аурика Меймре

«Простачок», «Е. Сергеев», «Наблюдатель», «Питирим Моисеев» – они же Петр Моисеевич Пильский

В период первой независимости Эстонии, т. е. в 1918–1940 гг., здесь выходило около двухсот повременных изданий разного характера и периодичности. Публиковалось в них в общей сложности примерно столько же авторов. Правда, постоянных авторов русскоязычной периодики Эстонии в те годы насчитывалось всего десятка два. Профессиональных же журналистов и того меньше. Литератор и театральный критик Георгий Тарасов написал в своем отчете Советской миссии в Эстонии, что «единственным русским профессиональным журналистом со стажем в Эстонии, если не считать периодически наезжающего сюда Изгоева», был Петр Пильский. При этом Тарасов не забывает уточнить, что тот «принадлежал к газетному миру второго ранга» и держится теперь в эмиграции отчасти остатками прежней популярности, отчасти благодаря известному чисто ремесленному навыку. Безусловно талантлив, но также безусловно беспринципен. Пишет против большевиков, однако при других условиях с таким же жаром служил бы и другим людям[530].

Наряду с П. Пильским среди работавших в Эстонии публицистов-газетчиков 1920-х годов можно назвать еще Ярослава Воинова, Александра Чернявского, приват-доцента Сергея Штейна. Все четверо были литераторы, делившие между собой и «подвал», и остававшуюся от новостного материала свободную площадь газеты «Последние известия».

В эстонский период своей жизни, т. е. в 1922–1927 гг., П. М. Пильский сотрудничал главным образом в газетах «Последние известия» (1922–1926), «Вести дня» (1926), «Наша газета» (1927) и «Päevaleht» («Ежедневная газета», 1924–1927). Параллельно он посылал свои материалы в рижскую «Сегодня» и разные ее приложения. Кроме названных изданий отдельные статьи Пильского появлялись и в других органах периодической печати как в Эстонии, так и в Латвии, а также в других странах.

Пильский нередко публиковал на страницах одного и того же номера газеты по несколько материалов, а это, учитывая традиции журналистики того времени, обусловливало необходимость пользоваться псевдонимами. Вместе с дореволюционными псевдонимами Пильского (типа «Петроний», «Фортунатов» и др.) на сегодняшний день известны около 75 его псевдонимов вкупе с вариациями инициалов, производных как от его имени, так и от псевдонимов. Следует отметить, что пока полная библиография публикаций Пильского не составлена, назвать этот список закрытым невозможно. Смею предположить, что эта работа долговременная и осложненная разными обстоятельствами, например, остро стоит вопрос сохранности тех десятков или даже сотен органов периодической печати в разных странах, в которых публиковался Пильский (будь то Эстония, Латвия, Бессарабия, Украина, Россия, Грузия и т. д.). Сложен и вопрос определения псевдонимов, особенно криптонимов, которые могут совпадать с другими литераторами, возможны даже случаи плагиата. Так, Пильский, выступавший под псевдонимом «П. Шуйский», писал об этом на страницах «Последних известий» в 1923 г.:

Издающаяся в Софии газета «Русь» обзавелась черезвычайно оригинальным «собственным ревельским корреспондентом». Этот новый сотрудник «Руси» замечателен тем, что он украл у меня [Пильского. – А. М.] подпись «П. Шуйский», а вместе с ней украл и всю мою статью. Его авторство в данном случае ограничилось тем, что вместо заглавия «Ампоше» [эта статья вышла в 27-м номере «Последних известий» от 29 января 1923 г. – А. М.] он написал: «На черный день». Если это, действительно, – ревельский корреспондент «Руси», то я рекомендую редакции немедленно его уволить за двойной плагиат – статьи и подписи. Если же такой мистификацией своих читателей занимается сама редакция «Руси», то я просил бы ее целомудреннее относиться к вопросам литературной собственности и вместо «Письмо из Ревеля» ставить откровенно и честно: Смотри «Последние известия»[531].

Общеизвестно, что эмигрантская (и не только) периодика то и дело занималась подобными «заимствованиями» материалов. В данном случае хотя бы указано, что статья из Ревеля, сохранена подпись, о чем, например, нельзя говорить в случае с В. А. Пресняковым, который жаловался на страницах газеты «Свобода России» в 1919 г. на то, что ревельская русская газета «Новая Россия», как и в случае с Пильским, изменила название его статьи, но опустила еще и его подпись:

В нескольких номерах газеты «Новое рижское слово» были помещены написанные мной статьи под заглавием «Мои заметки» и за подписью «W. P.». Одна из таких статей, помещенная в номере 21-м названной выше газеты, оказалась целиком перепечатанной в номере 132-м издаваемой в г. Ревеле газеты «Новая Россия», причем в целях, очевидно, сокрытия перепечатки без ведома и согласия автора, было изменено заглавие статьи (вместо «Мои заметки» поставлено «К истории “русского вопроса” в Западной Европе») и была отброшена моя подпись[532].