Русский Париж - Елена Крюкова

Глаза распахнуты, глядят в глаза. Вернешься ли?

— Пока есть деньги — не работай. Прошу тебя!

Руки ей целует. Аля крепко обматывает марлей колено. Кровь пропитывает стерильную белизну.

— Тебя… толкнули?

— Я так… бежала быстро.

Не замечали: лица мокрые, будто под дождем.

Мать президента Франции, Элен-Мари Лебро, познакомилась на лестничной клетке со Львом Головихиным. О-ля-ля, у них в доме снимает квартиру кинорежиссер!

Сам себе режиссер; сам себе оператор.

Головихин смолчал об этом, как и о многом другом, когда, приглашенный на аперитив к матушке президента, интеллигентно прихлебывал анисовое мутное вино и закусывал мелкими жареными орешками. Все внутри тряслось, дрожало от радости: вот и пробился наверх!

Мать президента. Шутка ли! Он тащил к себе, на чердак, тяжеленную камеру, потея от усилий; дама спускалась по лестнице ему навстречу. Седая, дородная, совсем не изящно-сухая, как все спятившие на фигуре парижанки. Скорее русскую, родную купчиху напоминает. Кружевной воротничок, темное платье. Разжиревшая гимназистка с двумя подбородками, как у нашей императрицы Екатерины. Веселые глаза — две свечки горящих.

— О, mon Dieu! Проходите, прошу!

Лев посторонился, притиснул камеру к плечам, к животу:

— О, это вы проходите, мадам!

Она улыбнулась, и до него дошло, кто это. Видел ее фотографии в газетах и журналах сто раз. А думал, в одном доме живут — и никогда не столкнутся нос к носу?

Элен-Мари улыбнулась, блеснули вставные зубы.

— Вы работаете в синема?

— Я режиссер. Снимаю фильмы.

— О! Изумительно! Можно посмотреть?

Головихин потерял дар речи.

— О, да… конечно…

— Приходите ко мне сегодня на аперитив! Идет?

Лев слюну проглотил. Волосы пригладил.

После двух часов пополудни заявился в квартиру мадам Лебро при полном параде. Галстук с поддельной алмазной булавкой, запонки с фальшивыми янтарями. Башмаки вызывающе блестят, натертые не обувным кремом — касторовым маслом. Единственное настоящее — он сам, внутри костюмчика из дешевой лавки месье Грегуара, тут, на набережной, за углом. Мадам Лебро тоже приоделась к аперитиву.

Лев щурился от блеска жемчугов на старой, в жирных дряблых складках шее.

«Как мало человек живет на земле».

— Что любите? Покрепче, помягче?

Лакей уже стоял наготове с откупоренной бутылкой «Перно» в руке.

— Я бы анисовой настойки… немного…

Анис напоминал ему Россию. Здесь, во Франции, анисовую водку делали с лакрицей и карамелью. Иногда немного розовых лепестков добавляли. Восточные услады.

— Мы приготовили вам экран, месье Голова… Голови…

— Просто месье Леон.

— О, отлично, месье Леон! Трудны эти ваши русские имена.

На огромной стене перед ними висел экран из натянутой на рамки простыни. Лакей выключил свет.

— Чемпионат мира по легкой атлетике в Париже. — Лев охрип от волненья.

Уселись в кресла. Проектор застрекотал. Лев вертел пленку, старался. Сам себе киномеханик. Оба не услышали, как в столовую вошел человек. Тихо сел позади матери и человечка в безвкусном костюмишке, пыхтящего над проектором.

Не киножурнал. Не реклама. Не новости. Не игровой фильм. Что это? Странная короткометражная лента. Словно рвется все время. Рваные кадры. Как биенье сердца.

Красивая высокая мулатка, вздергивая высоко колени, бежит.

Серые флаги. Серые облака.

Красивая, явно иностранка, серое пятнистое платье декольте, с подругами в черных и белых шляпках, ест серые вафли.

Серое мороженое лижет мальчонка.

Мужчина, темно-серые волосы, черные глаза, по виду — южанин, проталкивается меж рядов, ловко вытаскивает у граждан из карманов, из сумочек — бумажники.

Черно-белое, дивное, потрясающее кино. Черно-белая жизнь. Цвета нет. О цвете — мечтаешь.

Камера тщательно, бесстрастно следит за красивым лицом вора, за хищными и гибкими повадками. Мать президента ахает:

— Mon Dieu, в нашем доме, у нас на лестнице, я видела этого актера!

— Боюсь, это не актер, мама. Это настоящий вор. Человек из толпы. Если это актер — тогда он гениален. Его надо снимать в фильмах наших лучших режиссеров! Это будущая слава Франции!

Лев обернулся. Обомлел.

— Месье президент…

— Не надо, не надо, — Альбер Лебро махнул рукой, — только без телячьих нежностей!

Элен-Мари поправила кружевной воротничок. Проектор трещал, как гремучая змея.

— О Шарль, ты думаешь о синема… А надо бы думать — о войне! Германия вооружается… Заводы Круппа работают на полную мощность…

Лебро взял из услужливых рук лакея толстую гаванскую сигару. Раскурил. Мадам Лебро обмахивалась японским веером, расписанным тончайшей кисточкой: подарок японского посла в Париже.

— Я француз, мама, и я люблю искусство! Но и спорт тоже люблю! Эта черная наша атлетка, Мари-Жо Патрик, до чего хороша! Как бежала легко! Я узнал ее!

— Черная, ф-ф-ф…

Президент пыхнул сигарой.

— Мама, она защитила честь Франции!

— Попомни мое слово — черные когда-нибудь Францию съедят! И от Парижа не останется ни кусочка…

— Чепуха. Абсурд! Люди должны жить в мире, все!

— Прекраснодушие, мой сын. Хочешь мира — готовься к войне, говаривали наши короли.

— Где вы живете? В Париже? — Лебро обернулся к Головихину.

— Этажом выше, месье президент.

— О! Вы наш сосед!

В огромном аквариуме за спиной королевы-матери медленно плавали китайские пучеглазые красные и золотые рыбки.

«Наш… он-то в президентском особняке, верно, проживает… а к маман, сюда, в гости…»

— Я польщен доверием…

— Жаль, не найдем этого… вора. Какой типаж! Характер!

Лев хрустнул пальцами.

— Он мой сосед. Квартира напротив! Он — русский! Как я!

— А! — весело крикнул Альбер Лебро. — О-ля-ля! Блестяще! А его вы не можете сейчас привести сюда, к мама?

Они стояли перед президентом — и не верили себе. Не верили глазам, ушам. Чему верить? Душе, что мечется, всю жизнь ища свободы, выхода из клетки тела? Сердцу, что бьется меж ребер?

«Нам, французскому народу, сейчас нужен фильм о герое Франции, павшем на поле брани в мировой войне. О герое Соммы… Вердена! Нам нужен — герой! Такой, что под пулями — знамя поднимет, бросится в атаку!»

Головихин и Игорь стояли навытяжку, как солдаты. Слушали заказ президента. Государственный заказ.

Лев думал: работа безумная, да денег сколько заработаю!

От слова сказанного до дела сделанного — сто, тысяча миль пути.

Игорь не думал ни о чем таком. Стоял ровно, прямо, бодро, грудь колесом. Глазами блестел. Воздух вихрился над головой, странные ароматы, то из прошлого, то ли из будущего, били в ноздри. Кровью пахло; смолой; женскими пряными духами; давно забытым снегом.

Снег! О да. Он вспомнил.

Снегом, свежим снегом, льдом и хвоей чуть, еле слышно, пахло от нее.

От этой дуры мешковатой. Жены Гордона. Поэтессы обтрепанной. Которую он в карты давеча обыграл, сжульничав. Танго с ней, неумелой — ноги все ему отдавила. «А грациозная. Как породистая кобылка». Мысль мелькнула и пропала.

Президент говорил, улыбался, клал им обоим на плечи руки. Лев сиял. Игорь улыбался в ответ, и зубы сине сверкали на пропеченном солнцем, как подгорелый масленичный блин, играющем, как рыба в реке на рассвете, дерзком лице.

Глава одиннадцатая

Валя Айвазян повезла Анну в Сент-Женевьев-де-Буа.

Старенькое Валино авто: едет — тарахтит, рассыплется вот-вот! А все равно Валя — в сравненьи с ней — богатая. Ведь автомобиль тоже жрет, и еще как — горючее! Больше, чем человек — скудной еды своей.

Анна глядела в боковое стекло, ком стоял в горле. Сейчас она увидится с русскими.

Выехали из Парижа; за окнами авто замелькали поля, перелески, деревеньки. Спиленные ветви платанов — обрубленные руки. Тянутся к небу, умоляют. Жизнь молит Бога о жизни. Она на вечере заработала шестьсот франков, и они смогут снять домик на лето даже не в Медоне, не в Аржантейле — у моря! На юг — долго и дорого ехать; в Бретани, это рядом.

Ради соленой морской волны — для Али и Ники — она готова вытерпеть еще раз все униженья. Как они плевали ей в лицо словами! А — русские. Русский русскому — рознь?

«Брось, Анна, это просто зависть. Они завидуют тебе. Дару — завидуют!»

Деревья, ветви, листья, дорога. Куда ведет? К последнему русскому гнезду.

Валя остановила автомобиль у каменного дома, выкрашенного в цвет ранней зари. Дом напомнил Анне московский особняк — на Пречистенке, на Остоженке, на Волхонке. Вышли из авто; у крыльца уже стояли, ждали гостей. Высокая дородная седая женщина в белой складчатой, по старой, еще дореволюционной моде, юбке, в белой кофте с рукавами-буфами. Как крестьянка на празднике, на сенокосе. Солнце било ей в лицо, она щурилась.