Король - Бен Кейн

– Король хочет знать, все ли обвинения оглашены, – с усмешкой прошептал Гийом. – Спрашивает, нет ли еще каких-нибудь.

Ноздри Генриха раздулись от злобы, но он спокойно ответил:

– Других обвинений нет.

Ричард слегка склонил подбородок в знак благодарности, затем повернулся к собравшимся. Он стоял, высокий, широкоплечий, с пронзительным взглядом, заставлявшим поеживаться тех, кто находился вблизи. Несмотря на дорожную одежду, он выглядел царственно как никогда.

Тишина сгустилась настолько, что можно было бы услышать, как иголка падает на каменный пол. Мое сердце еще ни разу не колотилось так сильно, даже во время битвы. Господи, взмолился я, помоги королю убедить их всех.

Ричард заговорил. Речь его звучала чинно и размеренно, благодаря чему Гийом успевал переводить. С самого его рождения выше него стоит один только Господь всемогущий. Он ни перед кем не обязан держать ответ, кроме Бога. Обратившись к Генриху, государь заявил, что император и его суд не имеют никакого права судить его, тем более – выносить ему приговор.

При этих словах румянец на щеках Генриха стал ярче, но император молчал.

Ричард снова обратился к залу. Поскольку ему нет нужды стыдиться содеянного, заявил король, он готов дать отчет своим поступкам не только перед имперским судом, но и перед всем миром. И начнет с нелепого утверждения о том, будто он предал Святую землю. Достаточно посмотреть на его битвы, а лучше сказать, победы над Саладином, дабы понять, что это полная неправда. В борьбе против сарацин он достиг большего, чем кто-либо другой за много десятилетий. Если кому и предъявлять вышесказанное обвинение, добавил король, так это тем, кто покинул поле боя после осады Акры: людям вроде Филиппа Капета и герцога Леопольда.

По лицу Леопольда заходили желваки, он стиснул лежащие на коленях кулаки, но сдержался и ничего не сказал. Генрих наблюдал за ним.

После Акры ему пришлось продолжать войну почти в одиночку, говорил Ричард. От оставшихся французов, возглавляемых герцогом Бургундским, которому помогал епископ Бове, толку было мало. Когда заговорили об осаде Иерусалима, они одни настаивали на ней, вопреки разумным советам местной знати и военных орденов. Он вовсе не предал Святую землю, заявил король, напротив: остался в Утремере, даже когда его собственному королевству стала угрожать опасность, как изнутри, так и извне. Благодаря ему с Саладином заключили перемирие, давшее христианам право посещать Священный город в течение трех лет. Филипп и Леопольд, в свою очередь, поспешили домой.

Брошенное им обвинение повисло в воздухе. Епископ Бове хмурился, Леопольд ерзал в кресле, явно порываясь дать отпор. Генрих сидел, тихий и терпеливый, как паук, караулящий муху.

Да, он встречался с Саладином, признал Ричард, но любой полководец может встретиться со своим врагом. Он нашел в вожде турок человека чести и обменялся с ним дарами, как делают и франки, воюя друг с другом. Однако единственным договором между ними стало выстраданное соглашение о границах Утремера и о праве христиан посещать Иерусалим.

– Прежде чем уехать, я сказал, что вернусь и закончу начатое, – произнес король с чувством. – Ибо, даст бог, я возвращусь в Утремер!

Слушателям это понравилось. Я видел, как одобрительно склонялись головы. Мне показалось, что на лице Генриха отразилась некоторая неуверенность. Вряд ли ему удалось бы обосновать пленение человека, не только принявшего крест и храбро сражавшегося в Святой земле, но и намеренного вернуться туда при первой возможности.

– А как с Конрадом Монферратским, сир?

Этот вопрос задал тот самый щеголеватый вельможа, которого я заприметил. Говорил он по-французски с итальянским акцентом. – Что вы скажете насчет его убийства?

Прерывать ход судебного слушания подобным образом было весьма невежливо, особенно когда говорит король, но Ричард не выказал гнева. Он перенес все свое внимание на Бонифация – ибо говоривший был братом Конрада, – заставив вельможу переминаться.

– Я не приложил руку к этому убийству, Господь свидетель.

– А вот епископ Бове утверждает иначе!

Бонифаций бросил взгляд на прелата, и тот кивнул.

Ричард презрительно хохотнул:

– Этот человек рядом не стоял с правдой или честью! Именно он устроил незаконный брак твоего брата с Изабеллой Иерусалимской – женщиной, уже имевшей мужа!

Все воззрились на епископа Бове. Тот ощетинился и что-то забормотал.

Мне вспомнился бедный Онфруа де Торон, с которым обошлись подло и бессовестно, ведь будущее Иерусалимского королевства, которому союз Конрада и Изабеллы сулил усиление, значило больше, чем счастье отдельного человека. У нас с Джоанной случилось нечто похожее, с горечью подумал я.

– Я не слишком ладил с твоим братом, – обратился Ричард к Бонифацию; в голосе его звучала искренность. – Ги де Лузиньян был моим вассалом, и я отстаивал его притязания на трон с самого прибытия в Утремер. Но я всегда замечаю правду, когда она у меня перед глазами. Мне стало очевидно, что Конрад более достоин престола: сильный вождь, пользующийся поддержкой пуленов. – (Пуленами назывались франки, жившие в Утремере.) – Получи власть, Конрад мог рассчитывать на меня. Его убийство стало несчастьем и ослабило нас во время борьбы с Саладином. Зачем мне было действовать подобным образом, пренебрегая всем, к чему я стремился в Святой земле? – Ричард выпятил подбородок. – К тому же любой скажет тебе, что я предпочитаю сходиться с врагами лицом к лицу. И не плачу́ другим, чтобы они ткнули их кинжалом на улице.

Взгляды Ричарда и Бонифация скрестились. Итальянец кивнул, но сдаваться не спешил.

– Почему ассасины убили его?

– У них имелась веская причина. За год до своей гибели Конрад захватил в Тире корабль, изъял груз, принадлежавший ассасинам, и утопил их людей, что были на борту. В Утремере это хорошо известно, и здесь, в зале, найдутся люди, способные подтвердить мои слова. – Король снова устремил на Бонифация взгляд, прямой и твердый. – Я не имею никакого отношения к смерти твоего брата. Клянусь в этом спасением моей бессмертной души.

У меня пересохло во рту. Если Бонифаций назовет Ричарда лжецом, благосклонность собравшихся к Ричарду, становившуюся все более ощутимой, почти невозможно будет вернуть.

– Я верю тебе, – сказал Бонифаций. Голос его звучал хрипло.

Послышались возгласы. Даже лицо Генриха, казалось, несколько оттаяло.

С этой минуты Ричард завладел залом. Он расхаживал взад и вперед, говоря с такой страстью и уверенностью, будто позабыл, где он находится и насколько унизительно его положение. Он мог бы обращаться так к своим подданным с трона в Линкольне или в Кане.

Тщетно Леопольд и епископ Бове скрежетали зубами, пока король в пух и прах разносил выдвинутые против него обвинения относительно Исаака Комнина и Танкреда. Наконец