Из крестьян во французов. Модернизация сельской Франции, 1870-1914 гг. - Eugen Weber

Сен-Флура жаловался своему начальнику, префекту Канталя, что все чиновники в его юрисдикции - местные жители, а это означало, в частности, что жители и крестьяне, "всегда уверенные, что их поймут на их непроходимой тарабарщине", ведут свои дела на patois и не прилагают никаких усилий для изучения или сохранения французского языка, "быстро теряя то, чему их научили школы". Этот свободный и непринужденный обмен между гражданами и чиновниками закончился после того, как Третья республика сделала аттестат зрелости обязательным условием для получения даже незначительной должности на государственной службе. Мелкий государственный служащий стал человеком, выучившим французский язык, часто с большими мучениями, в окружении тех, кто этого не делал. Последовавшее за этим чувство превосходства мелких бюрократов и его влияние на отношения между чиновниками и населением ощущается и сегодня.

Одним из главных врагов patois был его собственный парохиализм. Факторы, которые действовали против французского языка в старом изолированном мире, самодостаточном в гораздо большем количестве сфер, чем простое пропитание, обернулись против местных идиомов, когда этот мир изменился. Бретонский язык оказался бесполезным за пределами определенной территории, которая когда-то казалась огромной, но становилась все более ограниченной в перспективе современного мира. Бретонский язык также не был единым языком, как и лимузенский, или так называемый langue d'Oc. Ваннэтэ был непонятен большинству других бретонцев; люди из Леона с трудом понимали людей из Гингама. Старый диалектический мир был до крайности фрагментирован. Диалект мог меняться от одной долины к другой, от возвышенности к низине, от одного берега реки к другому, если физические барьеры затрудняли коммуникацию. В 1816 г. человек, задержанный ворами в окрестностях Аваллона в Йонне, смог определить их происхождение в определенной местности.

Ниевр, по их речи и манере одеваться. В 1844 г. офицер в Лоте отмечал, что "туземцам очень трудно понять себя за пределами своей деревни". Одним из аргументов в знаменитом процессе по делу о пародировании 1850-х гг. было то, что обвиняемая, уроженка Сен-Марселина в Изере, не могла знать жаргон Корпа, которым она, как утверждалось, пользовалась, поскольку, хотя Корп и находился в Изере, его жаргон отличался от ее собственного.

Когда они отправлялись на север на ярмарки в близлежащие к Берри районы Креза, никто не мог понять их речь. "O y at pas d'besoin de feire trotter in chrétien", - заявляли шарантцы, - "pour queneutre de 1A voure i sort". Если мудрость Сентонжа гласила, что не нужно заставлять человека рыскать (как лошадь на ярмарке), чтобы узнать, откуда он родом, то это потому, что его речь сама подскажет.

С течением времени, а особенно с ростом числа жителей, преимущества знания французского языка становились все более очевидными. Осознание этого факта подстегивало упадок местной речи. Как мы уже отмечали, развитие промышленности работало на языковую унификацию полиглотской рабочей силы, мигрировавшей в города. В сельской местности рыночные изменения происходили медленнее, но сходным образом. "Le francais rapporte, le patois ne rapporte rien", - так ответил Арнольд Ван Геннеп одному савойскому лингвисту, выразившему сожаление по поводу этой тенденции. Даже дети, особенно дети, пожалуй, стали презирать патуа. Когда накануне Первой мировой войны школы стали несколько дружелюбнее относиться к местным диалектам, настал черед деревенских жителей отвергать их.

 

Знание французского языка стало для них предметом гордости, так же как когда-то предметом гордости был свой диалект. Для людей, живущих в связном общении с собственной жизнью, patois сохранил свой первоначальный смысл непонятного языка. На patois говорили не они, а все остальные, чужаки. А язык, на котором говорили чужаки, был частью их странности и нелепости, над которым скорее можно было насмехаться, чем подражать, а тем более восхищаться. В баскских крестьянских фарсах, как мы видели, часто использовался странный жаргон негров, всегда с сатирическим умыслом: Латинский или французский, когда престиж французского языка стал признаваться, большинство крестьянских общин по-прежнему считали его использование неуместным в своей среде и всячески препятствовали, главным образом высмеивая тех, кто пытался использовать его (как правило, неуклюже), когда этого не требовала конкретная функция или ситуация.

Французский язык был "языком приличий и церемоний", и деревенские люди прекрасно понимали разницу между возвышенной речью и собственным обиходом. Как объяснил недавно один корзиночник фольклористу, которому он рассказывал свои сказки: "Il y a bien des mots en grandeur, il y a bien des mots en mayonnais aussi". Французские формы, считавшиеся более благородными, использовались для выражения уважения. Гасконский крестьянин, разговаривая с буржуа, не стал бы использовать домашние pay и may при обращении к его родителям, а сказал бы boste péro, bosto méro. Использование французского языка также может подчеркивать качество. Гасконское слово "шляпа" означает capet, но для обозначения шляпы джентльмена или чепца дамы предпочитали chapeau. В нижнем Арманьяке пастухи называли клубнику, которую они собирали, arragne, а в Ауше и верхнем Арманьяке, где клубника не росла в диком виде, а выращивалась как деликатес для богатого стола, ее называли frésos. Роман Эме Жирона 1884 года "Беат" о жизни Велая открывается с посещения крестьянской парой монастыря. Мужчина обращается к матери-супруге по-французски, что является знаком уважения. Его жена сделала бы это, если бы могла, но она не знает французского. Мать-настоятельница, "очень уважаемая женщина", естественно, говорит по-французски. В стране Луары, где вплоть до Второй мировой войны в разговорной речи все еще использовался патуа, вежливое обращение требует французского языка. Например, на танцах парень приглашает девушку на танец на французском языке, и они сохранили эту формальность в своих ранних обменах".

Кафедра, которую так часто представляют крепостью жаргона, часто становилась главной сценой для выступлений на родном языке, как и полагается. Ничто так не нравится народной аудитории, заметил один священник в конце века, как обращение к ней на чужом, но родном языке.

 

Впрочем, понимание требовалось не всегда. По нашим сведениям, еще в 1820-х годах жители деревни Морьер близ Авиньона, не знавшие французского языка, были возмущены, когда священник выбрал для проповеди на церемонии первого причастия язык патуа. "Он показался нам обыденным, банальным, гротескным, недостойным столь великой торжественности", - вспоминал много лет спустя Агриколь Пердигье.

Вопрос о том, на каком языке говорить в церкви, был для духовенства острым, хотя, возможно, не более острым, чем проблема властей - что делать с непокорным священником. Правда, в некоторых случаях фактором могла быть и политическая ориентация, и симпатии, но мое собственное впечатление таково, что в целом сопротивление священника призывам использовать национальный язык скорее отражало, чем возглавляло местное сопротивление. Священники, в конце концов, обучались французскому языку. Они тоже считали, что французский