Дальний Лог. Уральские рассказы - Наталья Викторовна Бакирова

роскошь, – говорит Кудимов, – а читать свои стихи – роскошь вдвойне.

Он читает мне, Илонке с Нинкой, Наташке Палтусовой и Ольге – своим однокурсницам, он читает совсем незнакомым пацанам с матмеха, волею случая объединенным с нами в одну бригаду по уборке картофеля, и так странно, что не боится нисколько и не стесняется – я бы постеснялась! – и от огня веет теплом в лицо.

⁂

Утро началось с мерзкого кукареканья.

– Подъем! Подъем! – без интонации выкликал Вовочка, наш главный командир. Расхаживал между кроватями с большим будильником и кричал: – Подъем! Подъем! – а будильник кукарекал.

Это ж надо было придумать такой бесчеловечный будильник вообще…

– Через полчаса идем в борозду! – кричит Вовочка.

– Ты уйди, – говорят ему, – мы встанем тогда.

– Щас! Чтобы вас потом заново будить? Подъем, подъем! Другая половина вон на завтрак давно ушла!

На другой половине этажа живут пацаны. В такой же огромной комнате, как у нас.

– Но мы же, – это я говорю, – не можем при тебе одеваться!

– Это почему? – удивляется Вовочка. – Что у тебя такого, чего я еще не видел? Даю три секунды – чтоб встали все! Ра-аз… два-а…

На соседней кровати поднимает голову Лидка с журфака. Садится, отбрасывает одеяло – она спала в одних трусиках – и говорит лениво, глядя прямо на Вовочку:

– Левая грудь чешется… Значит, милого увидеть.

И смотрит, смотрит на него и почесывается.

И почесывается, медленно так, – и смотрит. Но разве Вовочку этим проймешь?

– Ты! – говорит он ей. – Дежурить сегодня остаешься!

И хлопает дверью, козел.

Дежурить – это мыть во всей общаге полы и помогать нашей поварихе Эльзе.

Та еще задача. Попробуй-ка отдраить оба этажа! На первом комсостав живет и свинячит. И там еще актовый зал к тому же. А помогать Эльзе на кухне – значит попросту все делать за нее. Эльза пьет жутко. Накачивается прямо с утра. Столовую принимала комиссия из областной санэпидстанции, так Эльза уселась белым халатом в винегрет и потом заботилась уже только о том, как бы случайно не повернуться к комиссии расписной малиновой задницей. Учится она на биологическом. Тут вообще все студенты, Павел сказал. Ни одного преподавателя. И Вовочка студент. Только вот навсегда останется тайной, какого именно факультета. Вроде нет у нас ничего для него подходящего: все же университет носит имя Максима Горького, а не маркиза де Сада.

– Ничего… – говорит гордая Лидка, – ничего! Журналисты – они всегда страдают за свою активную гражданскую позицию…

⁂

Мы все стоим во дворе, ожидая машину, которая довезет нас до картофельного поля, когда к Павлу подходит невысокий темноволосый парень.

– Из кого ты бригаду собрал? – Парень обидно смеется. – Какие-то псих-олухи царя небесного! С этим народом думаешь победить?

Павел тоже усмехается, и они начинают, видимо, оскорблять друг друга, используя при этом непонятные нам слова – кажется, математические термины. Что-то вроде: «Ах ты, такой-разэтакий, щас вот как приведу тебя к виду, удобному для логарифмирования!»

– Это Санька, – нехотя поясняет Павел, когда тот уходит. – Бригадир третьей бригады. Тоже с матмеха, как мы. – Он хлопает по плечу Синюшку, и Синюшка вздыхает в знак того, что Санька ему действительно хорошо и давно знаком. – Он тоже три года на картошку ездит. Вот мы третий год и соревнуемся. Сначала победила его команда. – Тут Павла передернуло. – А в прошлом году – мы! Надеюсь, в этом году – тоже мы!

Кудимов качает головой.

– Это так важно? – спрашивает. – Победить?

Павел улыбается.

– Может, и не важно. Может, и важно…

Картофелеуборочная машина – журналистки прозвали ее гравицапой – оставляет ровные рядки с вывороченными из земли красными и желтыми клубнями. Вовочка отмеряет участки для каждой бригады, и мы принимаемся за работу. На каждом рядке нас по двое – один собирает крупную картошку, другой мелкую. Жарко. Низкорослый ветер поднимает пыль, она скрипит на зубах, забивается в нос, в глаза, проникает сквозь одежду, оседает под глазами. Мы ползем по своим рядкам. Пыльные, угрюмые тролли.

⁂

Вечером в актовом зале дискотека. Зачем я туда пошла, я и сама не знаю – вообще-то терпеть этих дискотек не могу и танцую плохо.

Темно: свет только от уличного фонаря. Медленный танец, и танцующие почти неподвижны, как рыбы в ночном аквариуме – еле-еле шевелят плавниками. А я сижу у стены на стуле, и ободранный край фанерного сиденья больно впивается под коленки. Вот чей-то силуэт движется в мою сторону, я пытаюсь улыбнуться подруге по несчастью, но в улыбке моей заминка: девушка с прямыми светлыми волосами одета в мужскую рубашку и еще – у нее такой подбородок… Не такой какой-то подбородок.

Я так и не успеваю понять, что у нее там не в порядке с нижней частью лица – «девушка» наклоняется, подает руку и приглашает:

– Пошли?

Блестит зрачок, второй глаз накрывает упавшая челка.

– Как тебя зовут? – Помня о том, что плохо танцую, я стараюсь компенсировать этот недостаток беседой.

– Толя. А тебя?

– Юля.

– А ты на каком курсе?

– На втором.

– Здорово!

– А если бы, – говорю, – на пятом?

– Все равно – здорово!

Музыка замерла, прекратилась; потом взревела – все закрутилось, заплясало. И мне вдруг стало… не весело, нет; но энергия какая-то сумасшедшая вдруг появилась – кажется, никогда еще я так на танцах не дергалась. Волосы то падают мне на лицо, то отлетают; жарко очень – то и дело приходится вытаскивать из заднего кармана джинсов платок и вытирать лоб. Очень скоро я вконец выматываюсь и перехожу на простые движения утренней гимнастики.

Но вот опять медляк. Я уже не спешу к своему стулу. Смотрю на Толю – он пробирается ко мне.

– Пойдем потанцуем… – вдруг раздается где-то высоко над правым ухом.

Танцевать с Павлом было проклятием девчонок исключительно нашей бригады. Больше он никого за весь вечер не приглашал. Жалел, вероятно. Еще бы. Твоя голова находится где-то на уровне его живота; рука, закинутая в бесполезной попытке дотянуться до его плеча, затекает… Так что неудивительно, что после танца с ним сразу хочется с дискотеки уйти. Не дай бог, еще раз пригласит.

⁂

Наутро спина как деревянная. Ноги, руки – все словно набито скрипучими опилками. И все в нашей комнате в таком же состоянии, кроме разве только Лидки с журфака. Шипя, охая и чертыхаясь, кое-как одеваюсь, а ведь нужно еще слезть по лестнице! Я уж молчу про туалет, который во дворе, – зависнуть над дырой в неэстетичной позе, поддерживая штаны… на непослушных дрожащих ногах… акробатический трюк… не хватало еще туда свалиться… в глазах тоска, на