Несусветный эскадрон - Далия Трускиновская

Шлепнув брата по руке, цыганочка побежала к костру – и изумила черных улан, вынырнув из вечернего полумрака и кинувшись прямо к полковнику, бесстрашно встав перед ним, посмотрев прямо в глаза.

– Господин хороший, пожалуй белую ручку, все тебе расскажу! – потребовала Рингла и ухватилась за перчатку полковника, после всех дневных странствий уже не белую, а бледно-черную. – И совсем немного с тебя возьму. Мне уже и то счастье, что такого знатного господина за руку брала!

Лесть, даже в устах неумытой девчонки, была приятна полковничьему сердцу. А то, что он услышал от Ринглы, оказалось и того приятнее.

– Ждут тебя, милостивый военный господин, великие походы и сражения! – глядя на перчатку, лихой скороговоркой пророчествовала Рингла. – Будут и победы, и деньги! А главное – недолго тебе оставаться в твоем нынешнем чине. Все тебя слушаться будут, ты станешь великим, знаменитым, как тот…

Тут Рингла наконец стянула перчатку с полковничьей руки и всерьез вгляделась в линии.

– Как тот, на кого ты похож… – неуверенно произнесла она и подняла глаза. Но физиономия полковника ничего ей не напомнила.

Что-то важное, однако, было вписано в линии и касалось именно сходства.

Слова Ринглы заставили улан – переглянуться, а полковника – приосаниться.

– Ты во всем на него похож, и судьба у тебя будет, как у него… – прошептала цыганочка. – И пришли вы вместе, и уйдете вместе, и жена у вас…

– Одна жена, что ли? – изумленно спросил полковник. Рингла отчаянно замотала кудрявой головой.

– Целую руку милостивому господину, дай ему Боже здоровья и денег побольше! – вдруг воскликнула она. – А еще хочется мне милостивого господина порадовать, сплясать для него, коли он позволит!

Общение полковника с наивной девочкой немало развлекало и офицеров полка, и его самого.

– Пляши! – под общий смех позволил полковник.

Возле костра освободили место. Рингла вышла в круг и приготовилась танцевать.

Сперва, опустившись на колени, она разложила солнцем широченную материнскую юбку неслыханной пестроты поверх старых юбок, что служили ей нижними. Потом склонила голову и тихо-тихо затянула заунывную странную мелодию, слегка раскачиваясь и закрыв глаза. Затем цыганочка запрокинула голову, приоткрыла губы, набирая дыхания, – и словно молния ударила ей в сердце!

Рингла вскочила и бешено закружилась, закинув руки за голову, выкрикивая слова древней и бешеной цыганской песни. Потом побежала по кругу, всплескивая складками юбки. Потом вернулась в середину, выкинула руки вперед – и дрожь пробежала по ней с головы до ног, такая дрожь, что зазвенело монисто, и затрепетало худенькое тело. Она, вытянувшись, опять замерла, опять выкрикнула дикие слова – и опять помчалась по кругу в буйной упоительной радости.

Таким получался этот танец, что суровые уланы, как завороженные, следили за легким бегом девочки, за ее одухотворенным лицом. Брал он за душу, этот танец, уже взял, уже вцепился намертво, и все тут! Он запустил в душу острые коготки – и хотелось душе, метнувшись вслед, изойти протяжным стоном, умереть на самом высоком всплеске!

А тайна власти этого танца над душой объяснялась просто – он ведь был о любви…

Рингла танцевала свою встречу с синеглазым гусаром.

Сперва – то, как она, получив от Ешки заслуженный нагоняй, сидела в кибитке и дулась на весь белый свет. Потом – как выглянула на голос. Потом – то смятение, что овладело ею. И все это она рассказывала танцем, хотя никто из притихших улан все равно бы ее вовеки не понял. Но переполненному сердцу девочки так хотелось излиться, что Рингла и в полном одиночестве так же страстно проплясала бы свою внезапную любовь, свою завороженность синим взглядом, свою дрожь от первого прикосновения любимой руки…

Пока девочка плясала, Паризьена и будущий главный конокрад Курляндии бежали по лесной тропинке туда, где ждали сведений от Ринглы Ешка и Мач.

Бежать пришлось недолго – и скоро, обменявшись условным свистом, они встретились.

Ночь выдалась светлая, и Паризьена, разглядев, какие странные люди собрались спасать гусара, остановилась в некоторой растерянности. Они тоже не ожидали, что Пичук приведет женщину.

– Ты кто такая? – спросил недоверчивый Ешка.

– А ты кто такой? – недовольно ответила вопросом же Адель.

– Выйди-ка на свет Божий, что ты там застряла в кустах? А мы на тебя поглядим! – велел Ешка.

Паризьене было нечего бояться таких испытаний. Она смело вышла.

И Ешка увидел Паризьену…

Хотя ночь и можно было назвать светлой, все же это была ночь. И тем удивительнее оказалась Ешкина реакция на появление маркитантки.

Цыган распахнул глазищи, рот его невольно приоткрылся, какие-то ехидные словечки умерли, не родившись, на губах. Такой женщины он еще не встречал…

Высокая, почти одного с ним роста, статная и сильная Адель показалась ему, легкому и тонкому, прекрасной, как мраморная обнаженная богиня, подсмотренная в одном господском парке. Непостижимым образом Ешка разглядел сквозь мрак и высокую, благородной лепки грудь, и красиво развернутые плечи, и стройные крепкие бедра, и множество иных прочих достоинств, дорогих его пылкому сердцу.

Черные глаза цыгана вспыхнули, он сделал шаг навстречу. Адель, привычная к таким сценкам, сразу же прочла в кипящем взгляде все, что в него было вложено, – обещание неуемной настойчивости, блистательной неутомимости и неукротимой нежности. И все это – невзирая на мрак…

Обожги ее такой замечательный взгляд сутки назад – она могла бы весело покориться на пару деньков его власти. Но теперь это было невозможно. Потому Адель сделала вид, будто никаких вспыхнувших страстей не замечает.

– Мы зря теряем время, дьявол меня задери! – сердито напомнила она.

– Ты знаешь, где Сергей Петрович? – вмешался Мачатынь.

– Серж? Знаю, конечно. В моей повозке.

И Адель быстро описала обстановку на биваке.

Мач, выслушав, совершенно растерялся. И с надеждой уставился на Ешку.

– Перестань сопеть! – одернул его тот. – Цыган что-нибудь придумает!..

– Думать можно и по дороге, – напомнила Адель. – Идем же, каждая минута дорога!

И они поспешили обратно к биваку.

А Рингла все плясала, и дыхание не изменяло ей. Но никто не замечал, что она свой танец начала с самого начала. Она опять сидела в кибитке, но уже не просто сидела – ждала какого-то решительного события, волновалась, считала мгновения. Она опять выглядывала на незнакомый голос – но голос-то был родным и долгожданным! И девочка плясала, счастливая от того, что может еще раз пережить эти минуты, что они становятся острее, полнее и прекраснее, более того – именно такими они навеки врезаются в память.