Несусветный эскадрон - Далия Трускиновская

И потому Виирь-Ава сняла висевшую на плече кожаную сумку, мехом наружу, достала из нее узелок и с словами «Это мой узелок силы» распутала стягивавшие кожаный лоскут крест-накрест и по-всякому жилы.

На ладони у нее оказался большой тусклый кристалл.

Кача уставилась на этот кристалл – потому что не смотреть на него она не могла, такое уж у него было свойство. Да и прочие Авы потянулись к нему. Одна лишь Наар-Ава отвлеклась – она достала откуда-то из-за спины большой бубен, но не круглый, а скорее девятиугольный – так хитро был выгнут каркас под натянутой кожей.

Она мелко-мелко заиграла пальцами по ворчливому бубну – но вдруг на тонкую руку легла медвежья лапа Поор-Авы.

– Смотри, сестричка! – велела она Каче. – Еще одно доказательство их воровства и глупости. Вот наш священный девятиугольный бубен! Он помогает нам странствовать по мирам – и по нашему, и по верхнему, и по нижнему. А они? Знаешь, что их женщины сделали с нашим бубном?

Кача помотала головой. Судя по рыку Поор-Авы, по сопенью прочих Ав, латышские женщины уж очень основательно поиздевались над древней святыней.

– Тебе ничего наш бубен не напоминает? – тоненько спросила Виирь-Ава. – Нет?

– Напоминает… – пробормотала Кача, и вдруг зажала себе рот рукой. Ей стало смешно.

– Ладно уж, посмейся… – качая головой, позволила Тоол-Ава. – Со стороны это, пожалуй, и забавно. Они не поняли, что это такое мы используем в тайных священнодействиях. Но им понравилась форма… как и всем примитивным народам, впрочем… И они стали, изготавливая свой вареный сыр с тмином, завязывая его в холстину, лепить эти самые девять углов! А спроси, зачем, для чего – не знают!

– Они украли нашу волшебную девятку, украли, сестричка, украли! – уже не взвизгнула, а проскрежетала Виирь-Ава. – А теперь – начинаем!

Наар-Ава, сосредоточенно глядя в середину бубна, опять мелко-мелко зашустрила пальцами. Потом среди рокота прорезались более громкие удары – и как-то они совпали с биением сердца Качи. Ритм все ускорялся, ускорялся – и вдруг в кристалле перед глазами девушки произошло какое-то движение.

Она увидела угол стола в корчме, и рукав синего выгоревшего доломана, и остроносый профиль. Увидела – и отрешилась от всего, что ее окружало. Она уже была там, в этой грязной корчме, где по военному времени и поесть толком не давали, поскольку все, что только могли, припрятали корчмарь и корчмарка для себя и своих детей. Она уже вдыхала несвежий воздух.

Однако выбора у Сергея Петровича, Ешки, Паризьены и Мача не было. Здесь они назначили встречу – сюда перепуганный и потрясенный Мач принес Ринглу, спасти которую было уже невозможно – она ушла в полет…

– Это война… – услышала Кача печальный голос незнакомой черноволосой женщины, обнимавшей цыгана, тоже незнакомого, прижимавшей к груди его кудлатую голову. – Это просто война. Обыкновенная война…

Возле цыгана, просунув руку под его локоть, сидел чумазый и сердитый цыганенок. Другой рукой он подносил ко рту то ломоть хлеба, то кусочек тонко нарезанного тминного сыра, и жевал с такой яростью, будто каждая черненькая тмининка была прусским уланом.

Кача была так близко, что могла бы их перечесть. Хотя ее не учили сложным вышивальным и вязальным узорам, как богатых наследниц, однако считала она неплохо.

– Неладно-то как… – прошептал красавец-гусар, опустив синие глаза, свесив роскошный седеющий чуб. – Дитя еще малое. Года на четыре помоложе Наташеньки будет…

А Мач, ради которого Авы затеяли все это действо с кристаллом и бубном, сидел на лавке рядом с гусаром, хмуро глядя в другую сторону.

– Замыслы строит… – прошептала над ухом Тоол-Ава. – Как от них от всех отвязаться.

– Война! – сказал Адель и гусару. – А ты думал – впереди полка с саблей наголо? С саблей – это полчаса, а война – это годы. И она не разбирает, кто старый, кто молодой, кто мальчик, кто девочка. Раньше тебе это в голову не приходило?

Гусар вздохнул.

– Тебе еще много чего в голову не приходило… – пробормотала Адель. – Ладно, что-нибудь придумаем…

Кача обернулась, чтобы посмотреть на ближнюю к ней Аву и задать беззвучный вопрос. Она хотела знать, что так озаботило гусара и черноволосую незнакомку. И сразу же нарушилась связь между ней и изображением, истаял звук, лица в кристалле стали мельче тмина…

– Она его в Ригу переправить хочет, – объяснила Наар-Ава. – А это не так просто. Нужно пройти сквозь прусские посты, потом сквозь русские посты.

– Почему же он не может выйти прямо к русским постам? – удивилась Кача.

– Потому что его первым делом примут за лазутчика. Не было в этих местах ни одного русского конного полка с таким мундиром. А этот вояка к месту нового назначения в старом мундире ехал – и поди объясни простому солдату, кто ты таков! И у этих, и у тех мундиры-то похожие! В Курляндии же ему делать нечего – особенно после того, как его тут расстреливать собирались.

– Так ведь все очень просто! – обрадовалась Кача. – Пусть его цыган до Риги доведет! Цыгане все тропинки знают…

Наар-Ава поднесла палец к губам – темное пятнышко на кристалле, плотно заполненное лицами, вновь ожило и зазвучало.

– Уходи-ка, Адель, – посоветовал, опомнившись, Сергей Петрович. – Возвращайся к своим, пока не поздно. Соврешь чего-нибудь… А с нами – пропадешь!

– Какие они мне, дьявол их задери, свои? – возмутилась Адель. – Пруссаки, колбасники? И без меня обойдутся. Как видишь, я сама и все мое имущество – здесь. А что будет дальше – понятия не имею! И ты тоже не имеешь. Вот сабля, вот пистолеты, и Фортуна, ласточка моя, тоже цела и невредима. И упряжную лошадь мы увели, будет у нас заводной. Она у меня тоже добрая лошадка.

– Паризьена! – начал, не подумав, внушение Сергей Петрович и воздел крупные загорелые руки. Маркитантка показала язык. Гусар и онемел.

Мач смотрел в стенку – и на его физиономии было явственно написано: он не понимает, зачем сюда угодил и почему тратит время на нелепое торчание в корчме. Свой долг он уже выполнил – помог похоронить Ринглу как положено. Вспомнив, Мач опять удивился тому, что его поразило у края той крошечной могилки. Лицо девочки было не мертвым, но спящим и счастливым.

Ешка высвободился из крепкого объятия и, взяв за толстую ручку деревянную кружку, мало чем поменьше собственной головы, единым духом проглотил все бывшее в ней темное пиво.

– Дети, – сказал он. – К детям бы сейчас… Хватит с меня! Мало мне того проклятия…

– Проводим мы тебя к детям, – пообещал Сергей Петрович, а Паризьена кивнула.

Мач не сказал ничего.

Кристалл надолго задержался на его лице. И молчал. Совершенно не было слышно, о чем совещаются гусар, цыган и маркитантка. Когда же Кача снова их увидела, они считали рассыпанные по столу деньги. Нужно было заплатить корчмарю, а некоторую кучку Сергей Петрович отсчитал и подвинул к Мачу.