Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

— Скоро придется искать какое-нибудь укрытие, — заметила Шун.

Я подняла глаза, так как до этого смотрела только ей в ноги. Хвойных деревьев не было, но к югу я заметила оголенные ивы, стоявшие вдоль реки. Под их серыми ветвистыми кронами лежал неглубокий снег.

— Может, под теми ивами? — предложила я и тут же добавила: — Если не найдем ничего лучше.

Шун согласилась, и мы двинулись в сторону деревьев.

Смеркалось, ясный день, который казался почти погожим, стал мрачным, а холод словно опускался с самого неба. Впереди виднелись заросли кустов, которые обозначали границу очередного водоема, преграждавшего наш путь.

Нам повезло: наверное, весной ручей был бурным, потому, что его русло глубоко прорезало луг, но сейчас его сковывал лед. Корни деревьев извивались по склону крутого берега, как веревочный занавес, за ними зияли глубокие пустоты. Мы отряхнули снег с подолов плащей, раздвинули полог из корней и ступили в темноту.

Тут хорошо. Устройся и отдохни. Я почувствовала, что Волк-Отец расслабился внутри меня.

— Я все ещё хочу есть, — пожаловалась я.

Шун устроилась на ночь, надвинула капюшон на голову и притянула к себе колени, пряча их в плаще. Я повторила за ней.

— Спи. По крайней мере, когда спишь, не думаешь о еде, — посоветовала Шун.

В её словах был здравый смысл, я положила лоб на колени и закрыла глаза. Как же я устала. И хотела снять сапоги. Я грезила о горячей ванне и пуховой перине. А потом уснула. Мне снилось, что меня зовет отец. Потом — что я дома, и на вертеле в кухне поджаривается мясо. Я чувствовала его запах и слышала, как шипят угли, когда на них капает жир.

Детёныш, проснись, но не издавай ни звука. Будь готова бежать или драться.

Я открыла глаза. Стояла глубокая ночь. Через надвинутый капюшон и занавес корней я увидела огонь. Прищурившись, я разглядела небольшой костер у края реки. Над огнем на вертеле жарилась птица. Никогда не чувствовала более восхитительного запаха. Между мной и костром мелькнула мужская фигура. Калсидийский солдат. Они нас нашли.

Я могла бы тихонько выскользнуть из нашей берлоги и прокрасться мимо костра, но вместо того, осторожно нащупала под капюшоном губы Шун, а когда она очнулась, плотнее зажала ей рот. Секунду она боролась со мной, а потом замерла. Я не проронила ни звука. Она отодвинула капюшон, и пламя костра отбросило полосы теней на её замершее от напряжения лицо. Она наклонилась и прошептала мне в ухо:

— Это Керф. Тот, что обещал нам помочь.

Осторожно, — предупредил Волк-Отец.

— Я ему не доверяю, — ответила я одними губами.

— И я. Но у него есть еда.

Шун попыталась неслышно вытащить ноги из-под плаща, но Керф повернулся в нашу сторону и сказал:

— Я знаю, что вы там. Не бойтесь. Я пришел, чтобы отвести вас домой. Обратно к семье. Выходите и поешьте.

Несмотря на акцент, его голос казался приятным. Ох, как я хотела ему поверить. Шун легонько оттолкнула меня, давая понять, что пойдет первой. Она выбралась из-за занавеса корней и выпрямилась.

— У меня нож, — соврала она. — Если только попробуешь ко мне прикоснуться, я тебя убью.

— Я не такой, — спокойно ответил он. — Я не насилую женщин.

Она издала короткий злой смешок.

— Хочешь сказать, что ты не калсидиец? Или не мужчина? — съязвила Шун. Я не хотела, чтобы она его разозлила. Разве нельзя просто притвориться, что мы ему верим, пока не поедим?

— И то, и другое, — признал он и рассмеялся ещё злее и горше, чем Шун. — Хотя мой отец согласился бы с тобой. Он говорит, что я слишком долго прожил под крылом матери, что меня надо было забрать у неё, когда мне стукнуло семь, как других его сыновей. Но он воевал, так что я оставался с ней до четырнадцати лет. Ни я, ни мать не были рады его возвращению.

Он замолчал, опустился на одно колено и перевернул вертел с птицей.

— Пять лет я позорил и разочаровывал его. В конце концов, он отослал меня под присмотром брата, чтобы этот налет сделал из меня мужчину, — на этих словах Керф с досадой покачал головой.

Он не смотрел на нас. Шун поманила меня рукой, чтобы я вышла из укрытия. Я повиновалась и, тихо выбравшись, замерла в отдалении среди теней.

— Я пойду, соберу ещё дров для костра, — сообщил он и скрылся в темноте.

Мы услышали как заржала и переступила с ноги на ногу лошадь. Он успокоил её несколькими словами и двинулся дальше. Шун стремглав метнулась к ручью и перепрыгнула через него. Я тут же последовала за ней. Она упала на колени рядом с костром.

— Ещё сырое.

— Мне все равно, — отмахнулась я.

Шун выхватила птицу из огня и начала размахивать вертелом, чтобы немного остудить мясо, но тушка соскользнула и полетела в снег. Я кинулась к ней, подхватила и разорвала пополам. Местами мясо было обжигающим, местами холодным от снега, а местами — просто сырым. Мы жадно ели стоя, не обращая внимания на слишком горячие куски. Я слышала, как Шун глотает, и как хрящики хрустят у неё на зубах. Птица была небольшой, и мы быстро покончили с ней, но я испытала ни с чем не сравнимое облегчение — голод отпустил.

— Лошадь, — скомандовала Шун.

Я не хотела покидать костер, но знала, что она права. Меня совершенно не смущало то, что я собиралась украсть лошадь у человека, который поделился с нами пищей. Я поспешила за Шун туда, откуда доносились звуки животных. После света огня моим глазам понадобилось время, чтобы приспособиться к темноте. Лошадей было две: гнедая и белая, обе стреножены. Их седла лежали неподалеку. Я беспомощно посмотрела на Шун. Раньше мне никогда не приходилось седлать лошадь.

— Осторожно, — шепнула я, когда она опустилась рядом с передними ногами белой лошади. Я наблюдала, как она ощупывает веревки.

— Не понимаю, как их распутать.

— Так сними варежки.

Я пыхтела над седлом, которое едва могла приподнять, чтобы подтащить к лошади, и не имела представления, как закинуть его на спину коня.

— Они завязаны на узел?

— Нет, там есть застежка, — раздался спокойный голос Керфа прямо позади нас. — Сейчас положу дрова у огня и помогу вам оседлать лошадей. Если вы действительно хотите ехать верхом в темноте.

Мы замерли. Мне было немножко стыдно. Шун поднялась.

— Я тебе ничего не должна. Ты был вместе с теми, кто похитил нас. И хоть теперь ты пытаешься исправить то зло, что нам причинили, мы не в долгу