Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

предпочла снова набрать горсть снега, чем совать голую руку в воду. Ходить в тяжелом меховом плаще было трудно, как будто я тащила на себе палатку. К тому же на подол налип снег, от чего моя одежда стала ещё тяжелее.

Шун вела нас вдоль русла и против течения, пока не приметила удобное место, чтобы забраться на крутой берег. Может, подъем мог оказаться и сложнее, но все равно было нелегко. Кусты на этом берегу реки были ещё более дикими и колючими. Когда мы, наконец, взобрались наверх, то обе взмокли, и я расстегнула ворот плаща.

— Я так хочу есть, — пожаловалась я.

— Не говори об этом, — сухо посоветовала Шун, и мы снова поплелись вперед.

Когда мы достигли вершины второго холма, у меня так скрутило живот от голода, словно мне дали под дых. Накатывала слабость, раздражение и тошнота. Я представила, что я — волк, и окинула взглядом снежный пейзаж, пытаясь высмотреть что-нибудь съедобное. Холм, на котором мы стояли, был расчищен, и летом, вероятно, служил пастбищем для овец. Из-под снега не торчало ни колоска дикой травы, не было ни деревца, чтобы защитить нас от пронизывающего ветра. Заметь я полевку, то, наверно, схватила бы её и съела целиком. Но и мышей не было. От бессилия у меня из глаз брызнули слезы, кожу на обветренных щеках защипало.

Пройдет, — шепнул мне Волк-Отец.

— Голод пройдет? — удивилась я вслух.

— Да, пройдет, — я вздрогнула от неожиданности, когда Шун ответила. — Сначала ты очень хочешь есть. Потом кажется, что тебя вырвет, но нечем. Иногда плачешь. Или злишься. Но если не обращать внимания, то голод пройдет. На время.

Я с трудом брела вслед за Шун. Она вела нас через вершину скалистого холма и вниз в лесистую долину. Когда мы достигли деревьев, ветер стих. Я собрала немного снега, чтобы смочить рот. Губы потрескались от мороза, и я старалась не облизывать их.

— Откуда ты знаешь про голод?

Она ответила бесцветным голосом:

— Когда я была маленькой, и мне случалось капризничать, дедушка отправлял меня в мою комнату и лишал ужина. В твоем возрасте, мне казалось, что худшего наказания не придумать, потому что в те времена у нас служил великолепный повар. Его обычный обед был лучше, чем любой праздничный стол, за которым тебе доводилось сидеть.

Она с трудом плелась вперед. Склон был крутым, и мы спускались наискосок. У подножия холма она повернула и двинулась по равнине, вместо того, чтобы начать одолевать новый заснеженный подъем. Хоть я и была благодарна за передышку, но с сомнением спросила:

— Мы пытаемся найти дорогу домой?

— В конце концов, найдем. А пока я пытаюсь увести нас как можно дальше от бандитов.

Я хотела обратно в Ивовый Лес. Если бы каждый шаг приближал меня к дому, теплой постели и ломтику поджаренного хлеба с кусочком масла! Я не испытывала желания вновь карабкаться по снежным холмам, но постаралась сохранять спокойствие. Через некоторое время Шун заговорила.

— Но я никогда не была по-настоящему голодна, когда жила у дедушки и бабушки. Я узнала, что такое голод, когда они умерли, и меня отправили жить к матери и её мужу. Если я говорила или делала то, что отчим считал неподобающим, он отправлял меня в мою комнату и запирал. Я сидела там иногда по нескольку дней. Однажды прошло три дня, я подумала, что умираю, и выпрыгнула из окна. Тогда была зима, и на кустах под окном лежало много снега. Я отделалась парой царапин и синяков, хромала с неделю, но не убилась. Моя мать встревожилась. Но не из-за меня, а из-за того, что могли подумать её друзья, если бы я погибла. Или просто исчезла. У неё были планы на моё замужество. Одному ухажеру было лет больше, чем моему дедушке, у него был мерзкий слюнявый рот, и он смотрел на меня, будто я была последним пирожным на блюде. У другой семьи был сын, которого не интересовали женщины, и он хотел жениться на мне лишь для того, чтобы родители оставили в покое его приятелей и его самого.

Раньше я не слышала, чтобы Шун так много говорила. Она не смотрела на меня, слова слетали с её губ в такт тяжелым шагам. Я молчала, а она рассказывала, как её били за дерзость, о младшем брате, который тайком щипал и пихал её. В таком бедственном положении она прожила больше года, а когда наотрез отказала обоим ухажерам, к ней стал приставать отчим. Проходя мимо, он нахально шлепал её пониже спины, а, окончательно осмелев, стал подкрадываться, когда она сидела с книгой, и запускать руки ей в декольте. Большую часть времени она пряталась в своей комнате, заперев дверь.

Однажды она получила записку и поздно вечером улизнула из дома. В глубине сада её ждала женщина с двумя лошадьми, они сбежали. Шун внезапно остановилась, тяжело дыша.

— Можешь немного пойти первой? — спросила она.

И я пошла. Только теперь я поняла, насколько тяжела была эта задача, а ведь она выполняла её с самого утра. Я шла извилистым путем между деревьев и кустов, где снег не был глубоким. Мне все равно было нелегко, пот градом катил по спине, дыхание сбилось, и я не могла говорить. Казалось, что и у Шун иссякли слова. Я обдумала то, что узнала о ней, и пожалела, что она не поделилась своими бедами, когда только переехала к нам. Возможно, если бы я знала о Шун больше, то относилась бы к ней лучше. Когда мы остановились отдохнуть, вспотевшее тело вмиг остыло, и я дрожала, пока мы вновь не побрели вперед.

Так долго, как Шун, я не протянула. Чтобы утешиться, я сказала себе, что была меньше ростом, и на каждом шагу была вынуждена высоко поднимать ноги, чтобы пробраться сквозь сугробы, а ещё приходилось тащить тяжелый плащ. Когда я стала продвигаться настолько медленно, что у Шун лопнуло терпение, она вновь пошла первой и вывела нас в широкую долину. Я отчаянно надеялась найти там пастуший домик или ферму. Но дымка, поднимающегося из трубы, было не видать, а слышны были только птичьи голоса. Если овцы и скот и паслись здесь летом, то на зиму их угнали домой в загоны.

По мере того, как солнце клонилось к горизонту, на нас ложились тени холмов. Я поняла, что мы идём на восток и попыталась сообразить, значит ли это, что мы приближаемся к Ивовому Лесу, но слишком устала, да и голод снова давал о