Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Семена карриса окончательно победили меня. Сердце в груди дергалось, как рыба на крючке. Я задыхался, барахтаясь в снегу. Слышал крики людей, но едва ли понимал смысл происходящего. Оставалось лишь одно, бросив нож, я потянулся к поясу, где в кошеле должны были остаться ещё семена. Развернув сверток, я нашел их, застрявших в складках бумаги, высыпал несколько штук в рот, едва не растеряв, и сжал зубы. И вздрогнул от накатившего приступа ужасной тошноты. Мир вокруг побелел и завращался, а затем вдруг все стало ярко, четко и понятно.

Я вскочил, схватил Персиверанса за шиворот и оттащил от умирающего Эллика. Наклонился, нащупал нож в снегу и убрал его в ножны. Потом развернулся, пытаясь понять, что происходит. Я увидел Ланта, отбивавшего удары калсидийского меча. Ещё более шокирующим было то, что Риддл лежал на земле. Калсидиец выволок Риддла из седла и, видимо, хотел забрать коня. Лант защищал его.

Я наклонился и выдернул меч Верити из груди Эллика. Он застонал, все ещё живой. Мой удар исправил это. Персиверанс смотрел на меня, раскрыв рот и тяжело дыша. Я побоялся, что он сейчас расплачется.

— Возьми меч! — рявкнул я на него. — За мной, парень!

От удивления он повиновался, схватил мой второй меч, который выронил Эллик, и побежал к Риддлу и Ланту. Они все ещё были заняты калсидийцем. Пер на бегу присвистнул, кажется, к мальчику возвращался боевой дух. Присс скакала за ним, широко распахнув глаза и раздувая ноздри.

— Охраняй лошадей! — приказал я ему и повернулся к Ланту. — Помоги ему. Нельзя, чтобы этим ублюдкам достались свежие лошади.

Я услышал дикие крики и, обернувшись, увидел своих роустеров, въезжавших в лагерь вслед за стражниками Рингхила. Отставая на два корпуса, за ними следовала Фоксглов с остальной частью моей гвардии.

— Берите живыми! Не убивайте! — закричал я во всю мощь легких. Но один из калсидийцев уже лежал на земле, разрубленный надвое солдатами Рингхилла. Прежде, чем я набрал воздух для повторного крика, двое других тоже упали. Последнему калсидийцу удалось освободить лошадь, но он едва не попал под копыта животному. Я рванулся к нему, но добежать не успел — он все-таки рухнул под копыта.

— Остановитесь! — закричал я. Если кто-то и услышал, то не обратил внимания. Женщина из роустеров спрыгнула с лошади и пронзила мечом двух упавших калсидийцев прежде, чем я добежал до неё. Третьего не надо было добивать — он и так уже был мертв.

— Остановитесь! — вскричал Риддл, — Это принц Фитц Чивэл! Стража! Опустите мечи!

Я никогда не слышал, чтобы он так кричал. Он вновь заполучил свою лошадь и занял позицию между мной и людьми, разгоряченными боем, который я так неосторожно устроил.

— Принц Фитц! — закричал кто-то ещё, и вдруг мои роустеры начали оборачиваться ко мне, улыбаясь и потирая окровавленные мечи, такие же гордые, как щенки, только что разорвавшие амбарную кошку. Я смотрел на них. Дрожь усталости, головокружения, наркотического дурмана и отчаяния прошила моё тело. Я схватился за бедро Риддла и заставил себя устоять на ногах.

— Пчелка здесь? Она спасена? — голос Персиверанса был по-мальчишески высоким от тревоги.

— Нет, — сказал я. — Ни Пчелки, ни Шайн. Здесь их нет, — я собрал каждую крупицу силы, что ещё оставалась во мне. Колени дрожали. Я перевел дыхание, ощутив некоторый прилив сил от съеденных только что семян. — Мы организуем поиск. Сейчас же!

Глава 26

ПЕРЧАТКА

О кандидате по имени Любимый, который родился в естественных условиях, у нас сохранились лишь обрывки сведений. Это оплошность Служителей, встречающих ребёнка по прибытии. Хоть он и говорит, что подробно рассказал о своих родителях, братьях и сестрах, но записи или вовсе не сделали, или они затерялись во время его приема и размещения. Некоторые утверждают, что кандидат сам выкрал и уничтожил их, но мне кажется, что это маловероятно. Многие из попечителей Любимого слишком переоценивают его сообразительность.

Родные убедили ребёнка, что Клеррес — его новый дом, где о нем позаботятся. Поначалу он был послушным и жизнерадостным, но со временем замкнулся и потерял ко всему интерес. Он неохотно делился чем-либо с теми, кто пытался узнать больше о его семье. Лишь с относительной уверенностью мы можем сказать, что он прожил со своими родными более двадцати лет, и что все трое его родителей состарились и не могли больше заботиться ни о себе, ни о Любимом. Изначально он утверждал, что у него есть две сестры, по которым он сильно скучает. Позднее же отрицал, что у него есть братья или сестры. Мы не нашли ни его родных, ни их потомков и не смогли воспользоваться отпрысками этой семьи, чтобы скрестить с ними Белых из нашего резерва.

Таким образом, Любимый — единственный из его рода, о ком у нас имеются сведения. Все попытки получить потомство от Любимого для нашего собственного фонда Белых оказались тщетны. Он упрям, временами жесток, склонен спорить, и подстрекает к подобному поведению других Белых, если ему позволяют с ними общаться. Было решено заклеймить кандидата, чтобы его могли с легкостью узнать где угодно, однако он сопротивлялся и даже пытался выжечь готовую татуировку со своей спины.

Хоть это и крайняя мера, но я считаю, что его нужно устранить. А записи о его снах изъять из общего доступа и хранить отдельно, поскольку полагаться на них нельзя. Его своеволию нет предела, уважение ему не знакомо. Я твердо убеждена, что для нас он бесполезен. И даже напротив, его присутствие пагубно, подстрекает к неповиновению и нарушает порядок и мир в Клерресе.

— Служитель Яриэль.

Следующие сутки после побега от Двалии, нам с Шун пришлось тяжело. В первую ночь мы примостились под деревом, содрогаясь от холода и страха. Вокруг ствола огромной ели снежные сугробы создали подобие колодца, внутри которого землю устилала толстая подстилка из опавшей хвои. Согнутые вниз ветви укрывали нас, как шатер. Мы не могли скрыть следы, которые вели в наше укрытие, оставалось только надеяться, что никто не станет нас искать.

Издалека доносились вопли, гневные крики и странные звуки, которые я поначалу не могла распознать.

— Неужели это звон мечей?

— У бледных мечей не было.

— Может, они их украли.

— Сомневаюсь. Сюда. Постели на землю свой плащ, чтобы мы на него сели, а сама залезай ко мне на колени. Я укрою нас обеих своим плащом. Так нам будет теплее.

Я удивилась не только великодушию Шун, но и тому, что