Заботливая женская рука - Надежда Первухина

«О горе мне! — вскричал тогда царь Агапий. — Я в гордыне своей оклеветал невинного человека, и теперь на мое царство придут многочисленные напасти!» — «Отчего ты так думаешь, государь?» — встревожилась царица Митродора.

И тут царь поведал ей о том, что во времена своей молодости, еще не будучи венценосцем, он, охотясь с легкомысленными приятелями на медведя, повстречал в кутежанских глухих лесах девицу необычайной красоты. Разумеется, и он, и его легкомысленные приятели (все родом из боярских семейств) стали приставать к девице с непристойными предложениями. Но она ответила на это так, что у нахальных юнцов кровь застыла в жилах.

«Вас, — сказала девица, испепеляя юнцов своими сверкающе черными глазами, — ждет скорый несмываемый позор и страшная смерть. А тот, кто потом станет царем, однажды пожалеет, что не умер молодым. Ибо ему суждено оклеветать невинного и навлечь проклятие на свое царство, а на свое потомство — великий ужас. Что, круто я вас запугала, лохи боярские? То-то же. Будете впредь знать, как предлагать всякие пакости одиноким порядочным девушкам!»

Правда, девушка после этих слов на глазах у ошеломленной компании перекувырнулась через пень, на котором сидела, и превратилась в черную лису с вороньими крылами и змеиным хвостом. «Ведьма!» — завопили несчастные и бросились было к нечисти, дабы зарубить ее мечами, но не смогли и рук поднять — завязли в неожиданно загустевшем воздухе, словно мухи в варенье. В дурном настроении возвращались молодые витязи с этой охоты, хотя и уговаривали друг друга не верить вздорным пророчествам чертовки. Однако не прошло и года, как половина пророчества сбылась — все клевреты царя Агапия скончались страшной и позорной смертью. Дождями размыло старые Навозные горы, что возвышались за царскими конюшнями, и навоз стал общей могилой для благородных боярских сыновей. Правда, непонятно было, как они оказались в районе зловонных гор — ведь даже золотари и те посещали их лишь в случае крайней необходимости и за большие деньги. Видно, не обошлось здесь без злого колдовства. Царь Агапий объявил государственный траур. С годами забылось сие несчастие, и само пророчество тоже почти стерлось из памяти царя, но теперь, когда умер по царскому самодурству невинный человек, все припомнилось, и стала грызть самодержца лютая тоска. А тоску русский человек, пусть даже и уроженец царства Тридевятого, заливает обильным количеством водки либо самогона…

— What is samogon? It too is your national drink?[14]

— It's our national property,[15] — почему-то совсем не гордо ответил двуглавый царевич Тридевятого царства и продолжил дальше тянуть суровую нить своего печального повествования.

В одночасье ушел царь Агапий в жестокий запой и живым из него уже не вернулся. Затосковала царица Митродора, передала бразды правления державой юному царевичу и отправилась в дальний монастырь — молиться о спасении души своего непутевого супруга. Царевич же (звали его, кстати, Филимон) принялся владычить разумно и толково, ибо сызмальства имел склонность к книжным трудам, из которых черпал наставления о государственном устройстве и политических премудростях. А едва царевичу минуло двадцать лет, порешил он найти себе достойную, мудрую и прекрасную деву, заключить с нею союз брачный и упрочить тем самым свое царственное положение. По Тридевятому царству объявили о начале смотрин царских невест, в Кутеж потянулись девицы: и родовитые, и богатые, и красивые, и умные. Царевич Филимон с каждой имел деликатную и целомудренную беседу об изящных искусствах и философской этике, а потом через доверенную няньку сообщал о своем решении. Так тянулось сватанье до того момента, как появилась в царских палатах некая девица, назвавшаяся Антиномией.

Сия Антиномия весьма была изобильна красотой лика и остротой ума. О чем бы ни заговорил с нею царевич Филимон: об эклектических ли веяниях постмодернизма или о социальных концепциях поздних экзистенциалистов — на все у прекрасной Антиномии был готов достойный и свидетельствующий о ее незаурядном уме ответ. Филимон от восхищения позабыл обо всем на свете и тут же объявил, что нашел себе невесту. Всех остальных претенденток, дабы они не уезжали из Кутежа разочарованными, оставили погулять на царской свадьбе, потанцевать с молодыми витязями — глядишь, и для них найдутся женихи не хуже самого царевича…

Свадьба царская по роскоши и веселью превосходила все мыслимые пределы. Иностранцы, которые и в будни не упускали случая в Кутеже бесплатно разговеться печеными гусями да медовыми пряниками, на царской свадьбе вообще обнаглели — не только ели-пили в три глотки, а еще и в карманы со стола ястий и питий опускали бессчетно. Но то кутежан не сердило: пусть знают чужеземцы, как умеет народ в Тридевятом царстве праздновать и не жалеет куска для чужого рта. Долго длился свадебный день под перезвон гуслей да лихой посвист берестяных рожков, но наконец наступил и сладостный вечер, напоминающий влюбленному царевичу о первой брачной ночи. И вот молодых отвели в опочивальню, украшенную ветвями хмеля и цветами любистока. Да только случилось тут страшное событие. Едва затворились за Филимоном и Антиномией двери, как пылкий царевич приник к устам молодой супруги. Та ответила ему с нежностью… И словно в кипяток его лицо опустили — такая боль пронзила бедного молодого мужа! Все его тело извивалось в корчах, кожа пузырилась, вместо одной головы на плечах выросли две, и притом нечеловечьих, из боков брызнули расколовшиеся ребра, а вместо них вылезли отвратительные суставчатые лапы, ноги свело в клешни… Чудище, бывшее минуту назад симпатичным царевичем Филимоном, с горестным ревом рухнуло на праздничный ковер опочивальни — к ногам прекрасной Антиномии. А та закричала в ужасе: «Опять! О я несчастная! Да когда же я смогу нормально с мужчиной поцеловаться, не говоря о большем!» — и тоже грянулась в обморок.

В обмороке молодые пролежали недолго. Антиномия очнулась первой, взяла в углу опочивальни кувшин с квасом и вылила его на обе царевичевы головы. Тот кое-как в себя пришел, хотя, когда Антиномия по его просьбе подвела его к зеркалу, опять едва не брякнулся без сознания.

— Прости меня, милый Филимон! — заливаясь горючими слезами, сказала Антиномия и погладила царевича по чешуйчатому плечу. — Не думай ты худого обо мне. Не ведьма я, чернокнижница, не злодейка, что мужчин губит бессчетно. Просто такая уж у меня, многогрешной, генетическая карма!

И рассказала Антиномия царевичу, что сызмальства обладает она невероятной способностью — если какого мужчину поцелует, так тот незамедлительно в ужасающее чудовище превращается. И нет разницы — поцелует ли Антиномия мужчину из любви или почтительности. Еще будучи девочкой малолетней, поцеловала она как-то перед сном папеньку своего — превратился папенька в помесь дракона, бегемота и кенгуру. А ведь был до сего момента высокородным и владетельным герцогом, на чьи обширные поместья зарились все менее богатые соседи.