У смерти на краю. Тонечка и Гриша - Ирина Николаевна Пичугина-Дубовик

Дама заулыбалась, румянец разлился по её лицу, видно было, что она сейчас не с Тонечкой и Верочкой, а в том, далёком девятьсот девятом году, и слышит, и видит, как беснуется публика, чуть не снося барьеры перед сценой… Еле сдерживая эмоции, дама говорила, уносясь мыслями, голос её звенел экзальтацией:

— А концерты прославленной Анастасии Вяльцевой? Публика ехала на них из Владивостока, даже из Хабаровска! Букеты, букеты, сколько цветов, какая прелесть! А 1915 год? Можете ли вы, дорогая, представить себе, что всемирно известный миланский оперный театр приедет сюда? На край света! В дикую тайгу! А ведь приехал! И в прекрасном зале Народного дома итальянцы пели «Кармен» Бизе!

Вот тут дама достигла желаемого эффекта. Тонечка даже рот приоткрыла в удивлении. Арии из «Кармен» она слышала по радиотарелке, и не один раз. Совместить в своём воображении этот пыльный одно— или двухэтажный город, бесконечные грязные товарные депо, белые «мазанки» и азиатские «фанзы» со сверкающей и переливающейся музыкой Бизе, такой нарядной, из совсем иного мира? Нет, вообразить это Тонечке просто не под силу!

Дама улыбнулась, довольная произведённым впечатлением.

— Да, Пьянков мог быть счастлив. Его детище тогда действительно стало настоящим дальневосточным культурным центром всего Приморья. А гастроли московских артистов под руководством Рощиной-Инсаровой! А вечера балета с участием артистов Мариинки — госпожи Смирновой и сопровождавших её тогда в гастролях господ Романова, Вильдзака! Волшебство и изящество столиц порхало по уссурийской сцене, а купцы старались превзойти друг друга в богатстве и эксцентричности подарков и букетов…

Тут дама осеклась, вдруг осознав, что переусердствовала в своём нажиме.

Какое дело её собеседнице до балетных господ, до выходок богатых купцов? Какое дело ей… как там она представилась… ах да, Антонине… до балета, когда под её глазами чернеют круги от тяжёлой работы и скрытой тревоги, когда она стыдливо прячет испорченные землёй руки, когда её девочка, похоже, недоедает — бледненькая такая и с нездоровой одутловатой синевой. До того дама видела только их лица, отмеченные одухотворённой красотой и тонкостью восприятия, а теперь, приглядевшись и вынырнув, наконец, из своих бесконечных воспоминаний, требующих выхода «на публику», она разглядела ещё и мрачный ореол тягот и бедствий, витающий вокруг её случайной «аудитории». А как ужасно обе девочки одеты!

Тут только величавая дама обратила внимание, что и наряды-то у обеих «с чужого плеча». Вероятно, беженцы?

Да! Точно!

Её собеседница проронила же что-то про пограничников, про фронт.

Ой, как стыдно даме!

В пылу своего эгоцентричного красноречия она пропустила все реплики партнёрши мимо ушей. Ведь ей самой так хотелось выговориться! Она же приехала сюда, в город своей юности, только чтобы вспомнить и разделить с кем-нибудь былое…

Вот, свои восторги вспомнила, а девочек обидела.

Обидела невниманием, практически — презрением к их трагедии, идёт страшная война, у них муж и отец на фронте! Может, даже убит! А может, завтра получит эта Антонина «похоронку» и застынет, побелев, не в силах даже плакать, а мир будет рассыпаться ненужными и глупыми обломками вокруг неё…

Дама даже увидела эту сцену…

А что же она сама? Всё требовала внимания к себе, своим словам, пыталась заставить девочек понять чужую и чуждую им жизнь театра! Даже выказала презрение к тому, что не знают они прошлых имён и событий.

Как пошло, как глупо вышло…

Как стыдно и подло…

Дама не знала, как поправить дело. Только теперь она заметила возникшее у собеседниц обиженное недоверие и отчуждение. А ведь прежде они с таким интересом глядели на неё…

Дама вдруг увидела мир Тонечкиными глазами, а Тоня — на секунду вошла в её душу. Два мира, две совершенно разные женские судьбы встретились, слились на краткое мгновение и… полетели, каждая — своей дорогой, предназначенной только ей. Ей одной.

Каждой — свой путь.

Дама порылась в сумочке и конфузливо предложила девочке большую плитку ленд-лизовского шоколада.

Верочка глянула на мать.

Та хотела отказаться — что они, нищие? Да не смогла, увидев нечеловечески огромную тоску в глазах дочери. Еле заметно кивнула.

Угловатая Верочка медленно, неспешно протянула ручку и взяла угощение.

Чинно поблагодарила. И застыла с плиткой шоколада в тонких, прозрачных ручках.

У дамы чуть не перевернулось сердце от жалости, когда она увидела, что ребёнок сдерживается из последних сил, чтобы тут же не развернуть, не откусить от такого заманчивого, невозможного лакомства.

Не желая более их стеснять, дама поспешно попрощалась, пожелав счастья, и быстрым шагом почти побежала вверх по улице.

Её душили слёзы.

— Мама, можно я съем?

— Конечно, доченька.

— Мама, на половинку! Это тебе!

Не желая обидеть дочку, Тонечка чуть надкусила шоколадку и вернула Верочке.

— Мама, а как ты думаешь, кто эта дама? Какая она добрая, правда?

Тут до Тонечки дошло, что собеседница себя не назвала. Спросила их имена, а сама не представилась. Просто рассказывала им интересные истории, сыпала именами, но своё-то не сказала!

— Знаешь, доченька, — раздумчиво почти прошептала Тонечка, — мне кажется, это она сама о себе рассказывала.

Верочка наслаждалась шоколадом и нечленораздельно промычала что-то вопросительное.

— Да, может, она сама и есть эта актриса, как она говорила? Чалеева-Бельская… Не знаю я, Верочка. Мы не узнаем с тобой.

26. Жизнь в Ворошилове. Город. Каменная черепаха

Тонечка ещё бы ходила по городу, да слабенькая Верочка уже устала, насмерть устала, даже плакать срывалась.

Отправились назад. Спасибо даме и её шоколадке, дочка назад дошла хорошо.

А дома… ох, опять у Марьи истерика, сердечный приступ, опять утешает её Тонечка, говорит слова ласковые, тут уж не до рассказов о таинственной встрече в городе. Тут настоящая жизнь, вот она — грубая, жестокая.

До театра ли?

Подумав крепко, Тонечка сказала Вере, расчёсывая той волосы на ночь:

— Ты послушай, Вера, что я скажу. А ведь актрисы могут играть в театре, певицы — петь, а балерины — танцевать потому, что наш папа стоял на границе и охранял всех. Помнишь, как мы в окопах от японцев прятались? Хотя нет, ты же совсем малышкой была. А ведь тогда войны не было. Объявленной — не было. Теперь же война идёт. И все, вся страна наша, встали против поганых немцев, чтобы были тебе — школа, а той актрисе — её театр. И Красная армия не может не победить врага. Просто не имеет права! И мы победим, доченька! И тогда с тобой, Лизочкой и нашим папой мы все вместе пойдём в театр и всё-всё посмотрим. Верь мне, доченька. Так и будет. А пока