У смерти на краю. Тонечка и Гриша - Ирина Николаевна Пичугина-Дубовик

Гриша приехал!

Приехал в апреле после ранения и госпиталя!

Ураганом ворвался Григорий к Катерине в дом, но не нашёл там своей казачки. Взъярился Гриша и рванул в Ворошилов. Скорее!

Вот и вокзал, а по перрону навстречу ему мчит его милая, родная Тонечка. Боже ж ты мой, как же сильно похудевшая, исстрадавшаяся, осунувшаяся… Нет! Ещё более прежнего похорошевшая от огня счастья! Как она обнимает его! Остановись, мгновенье! Прекраснее тебя нет на свете! И не было никогда!

Когда прошёл первый лихорадочный восторг встречи, увидев-разглядев, что от его жены и старшей дочери остались теперь только тени, Григорий Сергеевич волевым своим решением надумал семью отсюда забирать. Уж очень голодным оказался Дальневосточный край. И Вера совсем слабенькая… Не ждал Гриша застать такое.

Приехал он при некоторых деньгах. Копил для семьи. Не тратил. В первый же вечер в Ворошилове дал он Вере двадцать пять рублей на еду и вожделенную «сою». Да Верочка, ходившая «по стенке» от малокровия, обмерла на улице и не заметила, как выронила деньги, или украл кто… В смертном ужасе вернулась она в дом к тётушке. Глянул Гриша на дочь — зашлось сердце его!

— Не плачь! Не плачь! Собака их бери, эти деньги! Смотри — вот ещё есть, только не плачь! На вот — на! Бери!

Тут и понял Григорий, что нечего ждать, семью надо прямо теперь вывозить с Дальнего Востока. Иначе он её потеряет. Почти уже потерял.

К тому времени был освобождён Киев. И Григорий Сергеевич, отбывая в часть, договорился перевезти свою семью в более благополучный климат и щедрые края. В городок Нежин, что под Киевом.

Решено — сделано. Сначала вернулись из Ворошилова во Владивосток. Попрощаться со всей роднёй. Да и познакомиться с новыми родственниками.

Пожили там несколько дней.

Забежал одним вечером и тот капитан подводной лодки, что спасал в новый год ёлку от «озверевшего» петуха да не забывал отсылать «гостинчики» сёстрам в Ворошилов. Долго жал моряк руку Григорию Сергеевичу и горячо уверял: случись что, никогда бы он не оставил на произвол судьбы его, Гришиных девочек и супругу его, Тоню. Хорошо, что Гриша остался жив и теперь они могут познакомиться и подружиться.

Растерялся Григорий Сергеевич, не знал даже, как ему на эти дружеские признания отвечать: ведь с одной стороны — от полноты сердца была помощь и поддержка, а с другой, видно было Грише, что его Тонечка весьма небезразлична капитану. Но два порядочных человека смогли, преодолели в душе укусы соперничества.

Тем более что ревность тут была неуместна.

Совсем.

Не о Тонечке это.

Пожали военные руки друг другу. На прощание.

Вот и в третий раз едет Тонечка по Транссибу. В третий раз наматываются на колёса вагона километры огромной страны. И снова поезда, станции и гонка за кипятком, дикость тайги, бесконечная чернота горных тоннелей, захватывающие дух виды Байкала, паровозный дым в окно, гудки и истории попутчиков, судьбы, судьбы, судьбы… Тонечка, сидя рядом с мужем и крепко держа его за руку, решила, что её собственная доля — просто подарок! Такое случается на свете, не приведи господи!

Вот и Урал.

Качается вагон, спит на верхней полке Тонечка, и видится ей странный сон.

Вот граница света, тепла, жизни. Дальше расстилается ледяная бездонная тьма, в которой кружат и давят на уши тяжёлые звуки. А на самой границе света и тьмы за громадным старинным ткацким станком сидит красивая незнакомка и ласково улыбается Тонечке. Подхватывает она пальцами яркие нити и вплетает в ткань, а иные она отбрасывает во мрак, где с пугающим, пустым и дребезжащим звуком лопаются эти нити, как струны гитары…

Проснулась Тонечка в холодном поту. Что за сон? Что он предвещает?

Едет вагон, стучат колёса, качает жизнь: взад-вперёд, взад-вперёд.

А за окном вагона простирается Урал, огромный, непостижимый, собирают тут танки. Проезжают мимо городов и деревень Мусенковы и не знают, что тут рядом, просто руку протяни, в старинном купеческом городке Ирбит, под Свердловском, бедствует, но не сдаётся хороший мальчик Коля. Будущая судьба их Верочки. Да кому же ведомы такие дальние дали времён?

Как связываются нити на ткацком станке, за которым Любовь ткёт свой причудливый гобелен бытия? Как мелькают под тонкими и воздушными пальцами пути, рождения, смерти! Какие удивительные узоры судеб выплетает она, кладёт на полотно крохотные стежки встреч и разлук, верности и коварства. Всё человечество связывает Любовь невесомыми и разноцветными нитями жизней людских. Да кто о том знает? Кто помнит?

Вот — геройство, вот — предательство, а награда всему — продолжение или обрыв нити потомства. Подвяжет ли Любовь оборванную нить, сплетёт ли её с другой, столь же яркой, или… оставит прореху в стежках, заменит эту человеческую линию на иную, куда более достойную?

Какому уму то постичь?

Так, переходя с поезда на поезд, добрались Мусенковы до мест, где Тонечка и дети воочию наконец увидели сёла и города, по которым, всё сметая, пронеслась эта война. Похолодев, ужасалась Тонечка, глядя в окно вагона. Прошлый раз, когда она с девочками проезжала по этим городам, были они смятенные страшными событиями, с воцарившимся в них новым военным порядком, но были они целыми! Враг шёл тогда по пятам за эшелоном беженцев с западной границы, но они успевали убежать всё дальше и дальше…

А теперь!

Тонечка беззвучно плакала, по-детски затыкая себе рот кулачком.

— Гриша, да что же это?

— Война, Тося.

И вот почти Нежин!

Боже! Что это? Снова вой падающих бомб!

Снова рёв моторов самолётов, взрывы, ужас!

Фашистский налёт!

Верочка впала в дикую, невообразимую истерику — она так и не смогла до конца изжить тот суточный ужас первого налёта, когда, будучи ещё крошкой, потерялась среди моря крови и умирающих, разорванных людей, когда прибилась к группе военных, выведших её к матери, лежавшей в беспамятстве.

Но обошлось. Наши самолёты подоспели и отогнали фашиста. Почти без потерь, только сознание у некоторых помутилось. Затормозилась жизнь в людях, нашло оцепенение.

Вот наконец Нежин.

Надо быстро выходить из вагона, девочки же обе в ступоре и истерике. Тонечка тоже растерялась, ужас подкосил её природную живость и оптимизм. Григорий Степанович, схвативший чемоданы, выскочил на перрон в полной уверенности, что жена и дети последуют за ним, но теперь озирался в недоумении. Поезд скоро тронется, где же они, отчего не выходят?

— Товарищ командир! Товарищ командир, позвольте помочь вам? Я присмотрю за вещами, а вы своих выводите! Поезд уже отправляется!

Это подскочил молодой