У смерти на краю. Тонечка и Гриша - Ирина Николаевна Пичугина-Дубовик

„Георгий Седов“ Гаманкову Ефрему Ивановичу, звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали „Золотая Звезда“ (№ 238) за проведение героического дрейфа, выполнение обширной программы исследований в трудных условиях Арктики и проявленное при этом мужество и настойчивость. Ему выдана денежная премия в размере 25 000 рублей».

А тут этот легендарный матрос оказался рядом. Едва лишь началась война, как Ефрем сразу подал рапорт о добровольном зачислении его во флот.

И вот он уже ходит матросом на судах Дальневосточного пароходства: «Смольный», «Ким», «Кулу» и «Красногвардеец». Сопровождает караваны гуманитарной помощи из США.

Ах как заглядывались на него все женщины — служащие Владивостокского управления ВМФ СССР. Но он сразу выделил для себя Любушку — яркую, красивую, весёлую. Хоть и в старом жакете, зато с такими кокетливыми «чёртиками» в тёмных, роковых очах. Казачка!

Ухаживание прошло стремительно. Сразу последовало предложение руки и сердца.

Люба не хочет замуж, сомневается, слишком молода и пока страдает по своему погибшему другу. По первой детской любви. Вася её был хороший малый и служил матросом. Но Охотское море известно на весь мир своими жестокими штормами. Вот там, в бурю, судно Васи и погибло. Пошло ко дну.

Поплакала Любушка, но не обладает она твёрдостью характера своей старшей сестры — Тонечки. А все родные в один голос уговаривают её «не упускать своего счастья».

Что тут делать?

Вот Люба и дала себя уговорить. Катерина внушала ей, что мать — она всегда знает, что для дочери лучше.

— И не сомневайся. Потом увидишь, я была права.

Как не послушать мать?

Жених торопил.

Свадьба состоялась.

Сначала выбор Катерины оправдывал себя. Гаманковы занимали одну из комнат Катерининого дома. Жили хорошо, дружно. Ефрем обожал Любушку. Но виделись они редко — он ходил в походы. Привозил из дальних краёв подарки. То целую головку литого шоколада, то обнову. По возвращении его бывали у молодой семьи шумные компании, чем могли — накрывали стол, Ефрем же привозил и выпивку.

Сначала было весело.

Да со временем не рада оказалась Люба компаниям и выпивке. Это начинало становиться проблемой.

Катерина молча поджимала губы, когда дочь жаловалась ей. Однако недолго прожили вместе Люба и Ефрем.

Умер Ефрем Иванович от туберкулеза 15 мая 1951 года во Владивостоке.

Похоронили его на Морском кладбище.

Остался у Любы сын — Саша. Светлый, умный и способный был мальчик. Всеобщий любимец. Да не пришлось ему дожить и до двадцати пяти лет. Сгорел от белокровия — недуга, что так нередок на Дальнем Востоке.

Но и это случилось потом. Много после.

А мы вернёмся назад, в тот страшный 1942 год. Голод был неимоверный, выворачивающий внутренности, изводящий и грызущий сердце.

Не спасали людей рыба и крабы.

Тонечка совсем извелась.

Вдобавок ко всем бедам из города Ворошилова (Уссурийска ныне) пришло известие. Старшая сестра Тонечки только что получила похоронку на своего мужа Ивана. Да ещё при особых обстоятельствах… Не пережив горя и шока, Марья страшно занемогла, трое детей остались почти без присмотра. На семейном совете решено было Тонечке ехать спасать Марью.

Семья разделилась.

Решили: Катерина, Люба и Лизочка остаются во Владивостоке. Еды на них хватает, а Тонечка, взяв старшую дочь, отправляется к своей сестре. На помощь.

Иван был намного, на целых десять лет, старше юной Марьи, когда её отец Степан привёл того в свой дом. Возможно, что и с дальним прицелом привёл, как говорится.

И ведь не ошибся Степан.

Ах какая случилась любовь у Ивана да Марьи!

Неслучайно в одном полевом цветке объединены их имена. А цветок тот, Иван да Марья, в народе символ любви, семейности и верности.

Был Иван человеком очень добрым и заботливым, на руках носил юную жену свою. Баловал её, как ребёнка, чем мог. А служил он начальником одного из железнодорожных товарных депо большого дальневосточного города…

Как, читатель, нам тот город называть? Был он сначала Никольск-Уссурийский, затем — Ворошилов, а сегодня же он — Уссурийск…

Вот в том странном своей историей городе неспешно шла жизнь Ивана да Марьи, народили они троих детей.

Да вдруг началась война!

У Ивана была бронь железнодорожника.

Ворошилов — он узел всех дорог и путей Приморья. На станции города прибывали и отправлялись грузы на запад, на войну. Шли и мешки с зерном. А где зерно, там и мышки полевые, и птицы небесные. И все они рвут-грызут мешковину. Зерно себе добывают.

Гляди, сыплется зерно через дырки, прямо на доски вагона!

Стоял март 1942 года. Самый голод на Дальнем Востоке.

На станцию пришёл вагон с зерном в мешках, особенно попорченных грызунами. Просыпавшееся зерно ковром укрывало дощатый пол товарного вагона. Женщины, работавшие на станции, увидев такую картину, стали слёзно молить начальство товарного депо позволить им подмести просыпанное зерно:

— Детям же! Погибают с голоду!

Не вытерпел слёз Иван.

Дозволил.

Да в ту же ночь на него донесли. Нашлись охотники на его место.

С немыслимой скоростью был Иван в тот же час лишён брони и отправлен на фронт.

Прямо на передовую.

Не послали его на курсы первичной подготовки бойца, сразу в бой кинули. Вот в том первом и единственном для него бою сложил свою буйную голову и доброе сердце Иван, муж Марьи, отец троих детей.

А Марья чуть ума не лишилась от шока и горя.

Заболела.

Сильно.

Сердечные приступы один за другим.

Вот и едут теперь Тонечка и Вера ей на помощь. Сами чуть живы, но кто ещё Марье поможет, как не родная кровь?

23. Жизнь в Ворошилове. Сестра Марья

Едет Тонечка, гадает, что это за город такой, столько раз менявший своё имя.

Уже два раза проезжала она мимо Ворошилова, да ещё ни разу не пришлось ей выйти из поезда и навестить старшую сестру — слишком суровые были предписания в первый раз, слишком ужасен путь домой — во второй. Так и не увидела она сестры, да и город сам не разглядела.

Стоит он не на полуострове, как Владивосток. Расположился Ворошилов в глубине материка. Слава богу, не будет там таких туманов, как во Владивостоке. Зато там недалеко границы с Китаем и Кореей.

Раскинулся город на слиянии трёх рек, на перекрёстке всех дорог и путей.

И сухопутных, и речных.

Пока — видит Тоня в окне вагона — вроде всё как обычно: тайга, сопки, болота. Жильё изредка виднеется. Бревенчатые избы в посёлках вдоль путей, мосты через реки.

— Та-та, та-та, — звучат стыки под колёсами.

Качает вагон в такт этой незатейливой песенке. Как