У смерти на краю. Тонечка и Гриша - Ирина Николаевна Пичугина-Дубовик

по Дунаю тогда быстро вывели, а нам отдали приказ — назад. Вот смотрите, 27 июня мы там плацдарм держим-держим, а 28 июня — уже назад! Наши-то на корабли грузятся обратно на нашу сторону плыть. А тут — опять контратака. Румыны… холера! Вот мы с Петром и прикрывали нашим отход. От своих, конечно, отстали. Долго добирались… по тому берегу шли… кушерями. А потом на подручных средствах переплыли, как смогли. И вот, добрались…

— А кто же у вас организовал этот десант?

— Да говорили, что командовал десантом моряк-пограничник, сам капитан лейтенант Кубышкин!

Григорий Сергеевич слышал это имя. И всегда говорили об этом командире только в превосходных тонах. Григорий думал: «Вот же, не растерялись, провели своевременную и удачную контратаку, вывели флотилию с Дуная… Отчего же не везде так?»

Бури бушевали в груди капитана…

* * *

А Тонечка всё читает такие долгожданные, столь дорогие строчки: «Но вот теперь всё хорошо!»

Не мог написать ей Григорий, что продолжает он службу начальником маневренной группы. И что наконец-то после проверки дано ему разрешение написать семье. Поэтому пишет он Тонечке во Владивосток только одно: «Жив-здоров. Выслал тебе мой аттестат. Жди, скоро придёт».

А он и пришёл.

Аттестат!

Выправили бумаги.

Получила Тонечка на семью Гришину зарплату. Сразу стало много легче. И как прибавилось сил у Тонечки!

Да и Верочку пора домой забирать от брата Георгия!

Долго обнимала и целовала Тонечка Верочку, кровиночку ненаглядную!

Поздоровела та и выглядит лучше! Спасибо братцу и невестушке за доченьку!

Теперь Тонечка признана в статусе своём.

Жена пограничника, принявшего на себя первый удар фашиста.

Жена боевого офицера Красной армии! Ей и девочкам выдают вспоможение уже и по линии ленд-лиза тоже. Девочки хоть немного приоделись, стало им теперь в чём выйти погулять на пронизывающем ветру тихоокеанского города.

Как радовалась Тоня, глядя Верочке вослед, когда та бежала с подружками в кино. А крутили в кинотеатре новый фильм «Котовский», только выпущенный в прокат. На цветной афише гарцевал на лихом коне сам Котовский, роли играли знаменитые артисты: Марецкая, Крючков, Ванин.

Когда впервые Тонечка прошла мимо кинотеатра и увидела эту афишу, у неё стукнуло в сердце и ослабли ноги.

Вот, кажется, только вчера гуляли они с Гришей и девочками по милому и уютному Тирасполю, разговаривали о Котовском, учитель так прекрасно и самозабвенно читал стихи у бывшего штаба комдива, а вокруг неслась полноводная мирная жизнь, всё росло и цвело, строилось, рождалось и смеялось от счастья!

Всё пошло прахом…

Всё погибло, сгорело в злом пламени войны.

Полная впечатлений вернулась Вера и рассказывала, рассказывала каждому, кто изъявлял согласие послушать.

— А он! А они! А наш советский комдив Котовский…

И долго ещё Верочка припевала из фильма задорные мелодии Оскара Строка:

Одесситка — вот она какая,

Одесситка — пылкая, живая!

Ах, мама, мама, что мы будем делать,

Когда настанут зимни холода?

У тебя нет тёплого платочка,

У меня нет зимнего пальта!

Тонечка улыбалась забавной песенке Веры, но и хмурилась истинной правде этих слов. Действительно, что им делать? Ничего у них нет, еле пережили прошлую зиму. Всё больше дома сидели.

А утром, смотри-ка, их позвали получить помощь по ленд-лизу. Тоне дали пальто, Лизе — тёплый плюшевый капор, а Верочке досталась серенькая меховая шубка, поношенная, конечно, но шубка же!

Радость-то какая!

Пусть теперь «настанут зимни холода»! Ничуть не страшно!

Не раз сидела Тонечка над Гришиным письмом, перечитывала его в миллионный раз, целовала строчки, плакала слезами радости. Пусть весь свет ополчается против них — они любят друг друга. И эта любовь, как незримая броня, окутывает их семью! Хранит и бережёт!

Всё обязательно будет хорошо!

Не может быть иначе!

Ведь на чём стоит белый свет?

На обычных людях! В том числе на них — Тонечке и Грише. Именно они балансируют, держат жизнь на своих плечах. И обязательно удержат!

Так мнилось Тонечке. И свято верила она в это.

А потом по репродуктору услышала песню. Как будто о них — Тонечке и её Грише — написанную поэтом Долматовским. Как смог тот поэт узнать и всем советским людям рассказать об их крепкой и нерушимой любви?

Я уходил тогда в поход

В суровые края.

Рукой взмахнула у ворот

Моя любимая.

Слушала Тонечка песню и верила, истово верила: всё переживут они с Гришей, и отойдёт от них зло. И придёт к ним, наконец, покой и радость. Так обязательно будет. А пока ей надо быть сильной и жить дальше.

Вот тогда и пришло Тонечке на ум сделать карточку и отослать её Грише на фронт. Вот он, этот фотопортретик: как лучатся глаза молоденькой Тонечки светлой радостью непременной встречи с желанным её!

Получил Гриша эту карточку и написал большое и нежное письмо о том, что теперь в нагрудный карман гимнастёрки положил он этот портретик. И не расстаётся с ним ни днём, ни ночью. Так через всю войну и пронёс. Крепким оберегом стала фотокарточка для Гриши. Спасла и сохранила. И во всех испытаниях на всех путях-дорогах войны сияла и ободряла его милая улыбка Тонечки.

20. У самого Тихого океана. Китайцы

А тыловая жизнь катит свои волны. Наступал и отходил высокий прилив Тихого океана. Бесконечные туманы, серая дальняя даль — как привычны они Тонечкиному глазу.

Но как не похожи эти пейзажи на бессарабские степи и перелески, на солнечные поля и виноградники, которые нет-нет да и встанут перед внутренним взором. Какая светлая была та полоса в Тониной жизни. Солнечное счастье… Да вот грозные тучи наглухо закрыли солнце. Ураган войны подхватил Тонечку, оторвал её от Гриши, закрутил-завертел и оставил её тут, у самой кромки великого океана слёз.

Сколь суров климат у Тихого океана, столь суровы и люди здесь.

Кроме русских, в посёлке жили и инородцы.

Китайцы.

В маленьком домишке, недалеко от Терченок, проживала семья Фан.

Мужа самого, Фан, никто почти и не видел. Он или тихо сидел в комнатах, писал, или пропадал на какой-то работе. А жена его частенько стояла во дворе. Была она непривычной русскому глазу. Низенькая и полная. С похожим на тыквенное семечко плоским лицом.

С высокой затейливой причёской.

Ходила с трудом, просто ковыляла, держась за стену или забор. Во дворе они какое-то диво развели: махонькие, прямо игрушечные… сопочки, что ли? Нет