Литературно-художественный альманах «Дружба», № 4 - Александр Чуркин

Тут и начиналась Ванина работа. Скирдоправы освобождали один конец волокуши. Ваня подводил лошадь и за конец короткого троса стаскивал волокушу со скирды. Возле молотилки он освобождал лошадь, и она шла на свое место. В ожидании очередной волокуши Ласка от нечего делать хрустела овсом. А маленький ее жеребенок либо тоже кормился, либо, если было очень жарко, ложился в тень. Но чаще всего он бродил по току.

Это был очень любопытный жеребенок. Он подходил к работающим и смотрел, что они делают.

Шерсть на нем была серая и блестящая. На лбу — белая полоска, похожая на восклицательный знак. Ноги длинные, тонкие, упругие. Если кто приближался к нему, он подпрыгивал, словно мяч, и уносился к матери. Жеребенок был очень красивый, он-то и привел меня к Ване. Я хотел его приласкать, но он убежал. Я погнался за ним и наткнулся на Ваню.

— Какой красивый жеребенок, — сказал я, — лысенький! Лыско, Лыско… — стал я звать жеребенка.

— Какой тебе Лыско? Его зовут Скакун.

— Нехорошее имя, Лыско лучше.

— Ничего не лучше, — отмахнулся Ваня. — Думаешь, им дают имена, как вздумается? Как бы не так!

Как дают имена лошадям, я не знал, а спросить постеснялся. Но имя Скакун мне не нравилось.

Смягчившись, Ваня придержал жеребенка и позволил мне погладить его. Я обнял Лыско за бархатную шею и прикоснулся щекой к его мордочке. Он сначала не сопротивлялся, но затем вырвался и ускакал.

Ваня засмеялся.

— Вишь, какой скакун! А сахар любит — страсть!

— Сахар?

Я побежал под навес, достал папину сумку и взял несколько кусочков сахару.

— На ладонь положи и поднеси, — учил меня Ваня.

— Лыско, Лыско, — звал я жеребенка и подходил к нему с вытянутой рукой.

Жеребенок увидел сахар, подошел и стал мягкими губами брать его. Губы его щекотали ладонь, но я не отнимал руку, терпел.

С этих пор я перестал есть сахар и всё отдавал Лыску, который уже привык ко мне и разрешал гладить по спине. С Ваней мы стали совсем друзьями. Он даже примирился с тем, что я зову жеребенка Лыско, а не Скакун.

Иногда он поручал мне оттащить волокушу, и я был очень доволен этим. Так мы и жили с ним, пока на ток не пришла Настя. А как пришло, так в тот же день во время обеденного перерыва спросила у меня:

— Ну как, Сережа, нравится работа?

— Какая? — не понял я. — Мне работы никакой не дают.

— Как не дают? Ты что ж, так без дела и болтаешься? А я-то думала, что ты на соломе! Иван Петрович, — обратилась она к заведующему током. — Что же вы человеку дела не найдете?

Иван Петрович, низенький, добродушный старик, отмахнулся:

— Отстань, выдумала! Мальчишка с отцом приехал так просто, посмотреть, в гости, можно сказать..

— А гостей надо занимать.

— Некогда мне занимать.

Но Настя не отставала:

— Что ж тут смотреть полмесяца? Он и так уж насмотрелся, теперь хочет поработать. Верно, Сережа?

Я кивнул.

— Ишь ты, работать хочет! — всплеснул руками Иван Петрович. — А куда я тебя поставлю? Зерно грузить, что ли, или в барабан подавать?

— Обязательно «в барабан!» — обиделась Настя. — Поставьте волов погонять, а тетку Дарью — к машине: хватит ей прохлаждаться там.

Предложение Насти, видно, пришлось по душе Ивану Петровичу, но он продолжал ворчать:

— Что ж это за дело? Загоним мальчишку к черту на кулички и пусть сидит один? Разве Ивана поставить на волов?…

Ваня стоял всё время возле меня и радовался вместе со мной, что наконец-то дадут и мне работу. Но, когда услышал, что его хотят поставить на волов, вдруг насупился и, взмахнув плетью, пробурчал:

— Как бы не так! Я всё равно Ласку не отдам, — и он направился к лошади. Но, сделав несколько шагов, остановился, прислушиваясь, чем кончится разговор.

— Видала, попробуй тут помири их…

— Ладно, я пойду на волов, — сказал я.

Иван Петрович посмотрел на меня и спросил:

— А с волами-то обращаться умеешь?

— Умею, — сказал я не задумываясь.

— Умеет! — засмеялся старик. — Да ты их, наверное, тут впервые увидел! Ну, народ пошел! — Смеясь он подозвал Ваню. — Иди покличь Дарью, да поскорей.

Ваня опрометью бросился на поиски погонщицы волов.

Так я стал работать.

Пока наполнялась волокуша, мы с Ваней были вместе, а потом разбегались в разные стороны: он — к Ласке, а я — к своим мирным огромным волам, которые охотно мне подчинялись. Не будь на току Ласки с ее жеребенком, я, пожалуй, всё внимание уделял бы волам. Но мне очень хотелось работать с Лаской, в душе я завидовал Ване. Да и как не завидовать! В обеденный перерыв гоним скот на водопой к речке, — Ваня сидит на своей Ласке, как настоящий кавалерист, а я с предлинной хворостиной медленно тащусь вслед за волами и покрикиваю: «Гей! Цоб!..» Совсем неинтересно. А больше всего меня притягивал Лыско. Уж очень хороший был жеребенок! Я так много с ним возился, что он привык ко мне и бегал за мной больше, чем за своей матерью. Только одна беда — мал он был, нельзя еще было садиться на него. А покататься верхом на лошади мне хотелось давно. Правда, Ваня раза два разрешал проехать на Ласке, но этим только еще сильнее разжег мое желание.

Молотьба приближалась к концу, — оставалось совсем немного: если поднажать, — за день можно кончить. Все так и решили — пораньше начать и к вечеру закончить.

Рано утром на ток приехал бригадир и оставался здесь целый день, — он тоже хотел, чтобы его бригада закончила сегодня молотьбу. Но тут случилось несчастье: лопнул один из ремней молотилки. Сшили, час поработали — опять лопнул, да так, что если сшить, то он будет короток.

— Эх, несчастье какое! — нервничал бригадир. — И запасного нет? — с укоризной спрашивал он у машиниста молотилки.

— Был, — оправдывался тот. — Да ведь лопается-то не впервые..

— Вот беда!.. Ну-ка, герой, — бригадир тронул меня за плечо. — Садись на моего коня и скачи в правление. Найди там кладовщика и скажи. Я сейчас напишу. — Он расстегнул полевую сумку, достал бумагу, карандаш и тут же у себя на колене быстро настрочил записку. — На, передашь ему, и без ремня не возвращайся. Да побыстрее.

Я не помнил себя от радости. Такое ответственное поручение да еще верхом на лошади!

Он помог мне залезть на лошадь, хлопнул ее ладонью, и я помчался.

— Смотри не свались! — услышал я голос отца.

Бригадирова лошадь, привыкшая носить на себе взрослого всадника, вскоре почувствовала мою неопытность и перешла на медленный шаг.

Я бил ее голыми пятками по бокам, но она в ответ только отмахивалась головой да хлестала себя длинным хвостом, отгоняя слепней.

Я оглянулся, чтобы посмотреть, далеко ли отъехал и не наблюдают ли за моей беспомощностью с тока, и увидел, что вслед за мной увязался Лыско. Он шел, махая головой и отбиваясь от мух хвостиком.

— Лыско, а ты куда? — крикнул я ему.

Жеребенок услышал мой голос, повеселел и пошел рядом, чуть ли не касаясь моей ноги.

А лошадь всё шла ленивым шагом и не думала спешить. Я сердился, дергал за повод, но ничего не помогало. Потрусив рысцой несколько метров, она переходила на шаг. Наконец я подъехал к дереву, сломал ветку и хлестнул ею лошадь. Она заторопилась.

Ездить верхом я не умел и поэтому подпрыгивал на ее спине, больно ударяясь о крепкий лошадиный хребет. Проехав полпути, я почувствовал нестерпимую боль, хоть слезай и иди пешком. Но ведь меня ждут на току… Я напрягал всё свое терпение и гнал, гнал лошадь, несмотря ни на что. Лошадь временами переходила на галоп, и мне становилось легче: я не ударялся о спину, а как бы вместе с лошадью то взлетал вверх, то плавно опускался. Но галопом ехать страшно, — можно упасть под лошадь. Я сдерживал ее, и опять начиналась мучительная тряска.

С трудом добрался я до правления колхоза. Не слезая с лошади, спросил через открытое окно, где кладовщик, и в двух словах объяснил, зачем он мне нужен. Девушка-счетовод быстро разыскала кладовщика. Я получил от него толстый, пахнущий новой резиной ремень, повесил его накрест через плечо, чтобы высвободить обе руки, и поехал обратно.

Я был очень доволен. Через полчаса молотилка снова начнет работать, и хлеб будет убран!

Я весело понукал лошадь, хотя боль от неумелой верховой езды не прекращалась. Вот уже показалась верхушка скирды соломы, а у меня силы совсем иссякли, и я вынужден был спешиться. Я решил взять повод в руки и бежать. Но не тут-то было. Оказалось, что я не мог и идти: ноги отекли и никак не слушались. А ведь меня ждали, на меня надеялись… Бригадир назвал «героем», а я вот. Часа два, наверное, буду так плестись, и людям из-за меня придется еще и завтра молотить. Обидно, хотелось заплакать, но я крепился.

Попробовал вновь залезть на лошадь и не смог. Слезы сами собой брызнули из глаз, и я уткнулся лицом в горячий бок лошади. Но, быстро взяв себя в руки, я решил идти. Когда я взглянул на дорогу, то увидел, что Лыско уже далеко впереди. Он заметил вдали ток, вспомнил, наверное, о матери, навострил уши и побежал. «На ток направился», — подумал я и что было мочи закричал: