Изменщик! Я преодолею боль - Карина Истец

— Но ты — не судья, — тут же отвечает она, — Так и не тебе судить, что справедливо по отношению к ним, а что — нет.

— Я отзывчивая. И когда людям нужна моя помощь…

— То как фельдшер мчишься спасать человека? Только фельдшер вряд ли ожидает за это любви.

— Да не ожидаю я любви! — мой голос невольно повышается. Я чувствую, что каждое мое слово извращается. Используется против меня. И вот как не бояться сказать хоть слово, если все, абсолютно все будет перевернуто с ног на голову?!

— Да ну? Тогда почему не все равно, что тебя невзлюбила я?

Я смотрю на эту женщину удивленными глазами. Ответ ведь ясен. Она — мать любимого мне человека. и это значит… Впрочем, а что это значит? Я ведь не с ней строю свою семью, а с Димой. Меня должно заботить не ее отношение. Как и ей должно быть плевать на меня. У нас должна быть общая цель — сделать ее сына и моего жениха счастливым. Все остальное — пустое. Так почему меня волнует ее отношение.

— Я Вас боюсь, — наконец признаюсь самой себе, — Вернее, я боюсь того, что Вы можете сделать мне. Поэтому мне хочется, что Вы меня полюбили. И так я буду чувствовать себя в безопасности.

Анна Александровна долго смотрит на меня. Смотрит с прищуром. Пытается разглядеть следы лжи или лести. Но на сей раз я честна. И перед ней, и перед собой.

— Значит, ты глупая, — сделав очередную тяжку, говорит эта женщина мне, — Любящие люди могут сотворить тебе не меньше зла. И зло от их рук ощущается куда больнее.

На мгновение показалось, что я улавливаю суть, которую эта ужасающая и в это же самое время потрясающая женщина старается мне донести. Но она слишком хитра. Слишком опытна. Мудрая и опасная змея, которая предупреждающе шипит, когда чужие заходят на ее территорию.

Глава двадцать четвертая

Никита.

Я не помню обратную дорогу. Не помню, как меня высадили у здания компании, не помню, как я добрался со своего офиса и что делал дальше. Делал ли вообще что-то? Эта встреча произвела на меня настолько неизгладимое впечатление, что некоторое время я буквально выпал из реальности.

— Э, Ник, — ворвался в мой кабинет коллега, — Ты домой-то собираешься?

Смотрю на время. Рабочий день завершился уже как десять минут назад. Обычно, в это время я уже выезжаю с парковки.

— Да, — отмахиваюсь я от незванного гостя, — Да, просто засиделся за бумагами.

Коллега очень странно на меня посмотрел, но спорить не стал.

Вызываю лифт, спускаюсь вниз. Понимаю, что в такой задумчивости крайне опасно садиться на руль. вызываю такси. Приезжаю домой. Я стараюсь вести себя, как обычно. Но что-то меня выдает.

— Любовь моя? Все хорошо? — раздается голос Влады где-то на фоне.

— Да, все в порядке.

— Выглядишь каким-то напряженным. Я начинаю переживать.

Я сижу в комнате, опустив голову и сжав руки в замок. Зрелище, наверное, не самое приятное. Раньше Влада не обратила бы на такое внимание. Прошла бы мимо. Но теперь, когда нашей семье пришлось пережить настолько шаткое положение, жена моя стала куда более внимательна и осторожна. Подсаживается ко мне рядышком. Обнимает.

— Непросто работать среди ментальных инвалидов, — отшучиваюсь я и целую ее в плечо, — А руководить ими — так вообще задача невыполнимая.

Мне хочется добавить, что самое паршивое — когда один из инвалидов начинает руководить тобой, но о нашей встрече с той женщиной все-таки упоминать не хочу. Длительная работа на руководящей должности приучила меня следовать двум заверным правилам. Первое из них: не переходить дорогу тому, кого не сможешь проглотить. Второе: не плясать под дудку тех, чьих правил игры ты не понимаешь. У меня возникало крайне гадкое чувство. Кто-то хочет втянуть меня в свою игру. Но до тех пор, пока мне неизвестны правила — делать ходы я не намерен

Итак. Мотив этой акулы мне предельно ясен — хочет уберечь сыночку от пагубного влияния женщины. А сам сыночка-то в курсе? Не напряжет ли он в дальнейшем свои ресурсы для того, чтобы надрать мне зад во имя светлой и чистой любви? Надо выбирать наименьшее из двух зол. И я понимаю, что гораздо с большим удовольствием буду взаимодействовать с мужиком. Бабы, тем более такого возраста, существа неадекватные. Я решаюсь с ним встретиться и поговорить.

При первой удачной возможности я подъезжаю к месту его жительства. Выжидаю этого "благородного рыцаря". Даю ему понять, что повод для встречи никак не связан с прошлым, и вообще, я поднимаю белый флаг.

— Так чем обязан? — крайне недоброжелательно начинает он. Не верит мне. Я не сужу его. Окажись на его месте — послал бы такого дипломата далеко и надолго. Но жизнь оказывается слишком ироничной. И ставит былого насильника на место спасателя. Впрочем, насильником я себя не считаю и никогда не буду считать. Я спасал наши отношения. Пусть и крайне неоднозначным способом.

— Пока что — ничем, а в дальнейшем — счастьем семейной жизни, так что, будь так любезен, говори на полтона тише.

Я оглядываясь. Очень не хочется, чтобы внезапно выяснилось, будто люди той женщины следят и за мной.

— Уж не знаю, какие у тебя там с родителями терками, — продолжаю я, — Но знай, что мать твоя не сидит на месте. И по ее крайне настойчивой инициативе у нас состоялся до неприличия любопытный разговор.

Мой собеседник заметно нагрягся, и я начинаю сомневаться, а не дезинформировали ли меня. Надо бы ее описать, чтобы хотя бы выяснить, а точно ли с матерью я имел честь обмолвиться словцом.

— Ну такая… Женщина с очень сложным характером, седыми волосами в пучок…

— Так. Я понял, — прерывает меня он. И я понимаю, что не ошибся. Мы молчим. Каждый — в своих мыслях. Я достаю сигарету. Прикуриваю. Мне интересно, чем все это может обернуться для моей семьи. Для Влады. Для дочерей.

— Насколько далеко тянутся ее руки? — решаю задать я вопрос, — У меня как бы тоже есть люди, которых подставлять не хочется.

— Да теперь самому выяснить любопытно…

Мы заводим электронные симки, обмениваемся новыми номерами. Общаться будем по защищенным каналам связи, чтобы точно перехватить не смогли. Из слов Димы я узнаю, что мать, скорее, обладает не связями, а крупной суммой денег, что создает видимость вседозволенности при отсутствии таковой на самом деле. Я облегченно выдыхаю. Моей семье ничего не грозит. Во всяком случае, пока