Поймать мотылька - Катерина Черенёва

оказался между моих ног. Но вместо того, чтобы сразу войти, поднял меня на руки, и, видимо, наощупь отправился в спальню. Я, осмелев, начала покрывать его лицо короткими поцелуями. Холодная, но мягкая поверхность кровати оказалась под моей спиной быстро, а его обжигающее тело спереди — милисекундой позже. Я чувствовала горячий, твёрдый кончик его члена, упирающийся в мою влажную плоть — обещание боли и немыслимого наслаждения. Он посмотрел мне в глаза, и в них не было ничего, кроме чёрной, бездонной нужды.

Он не стал входить медленно. Он толкнулся вперёд, и острая, разрывающая боль заставила меня вскрикнуть. Белая вспышка перед глазами. Он замер на секунду, всё его тело напряглось, и я услышала, как он прохрипел моё имя, словно извиняясь. Но я, повинуясь инстинкту, подалась ему навстречу, пытаясь принять его в себя, и это решило всё. Боль начала отступать, таять, сменяясь невероятным, растягивающим ощущением полноты. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Я была заполнена им. Полностью.

И он начал двигаться. Мощно, быстро, отчаянно, задавая рваный, первобытный ритм, от которого перехватывало дыхание. Каждый его толчок был ударом, который отзывался во всём моём теле. Я чувствовала, как мои бёдра ударяются о его, слышала этот влажный, бесстыдный шлепок, эхом отдававшийся в тишине кабинета. Мои ноги сами собой обхватили его талию, прижимая к себе, желая стать ещё ближе, раствориться в нём, отдать ему всё, что у меня было. Я вцепилась ногтями в его плечи, пытаясь удержаться на плаву в этой буре.

Я чувствовала, как внутри меня нарастает тугая, горячая спираль. Незнакомое, пугающее чувство, от которого хотелось кричать. Моё тело начало двигаться ему навстречу, бедра ловили его ритм, отчаянно ища чего-то, чего я не знала. Он почувствовал это и его движения стали ещё более быстрыми, глубокими, почти яростными. И вдруг мир взорвался. С ослепительной вспышкой всё моё тело выгнулось дугой, сведённое судорогой невыносимого удовольствия, и крик, который я не смогла сдержать, сорвался с моих губ. Мой оргазм, кажется, подтолкнул и его. С последним, глубоким, всепоглощающим толчком он замер, откинув голову назад, и яростный, почти звериный рык сорвался с его губ. Я почувствовала, как горячая волна его семени наполняет меня, обжигая, помечая, заявляя свои права.

Струна, натянутая неделями, лопнула. И звук этого разрыва в оглушительной тишине его разрушенного мира был оглушительно, до слёз, прекрасен.

Глава 17.1. Утро после

Рассвет в его квартире всегда был холодным и упорядоченным. Бледно-серое январское солнце пробивалось сквозь панорамные окна, заливая стерильное пространство светом, который не грел, а лишь подчёркивал строгость линий и холод глянцевых поверхностей. Его квартира была храмом минимализма, крепостью, выстроенной из бетона, стекла и стали, где у каждой вещи было своё единственное, незыблемое место.

Но этим утром порядок был нарушен.

Глеб проснулся первым. Он всегда просыпался ровно в шесть, без будильника. Это был вшитый в его систему код, часть абсолютного контроля над собой. Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и его аналитический ум уже прокручивал события прошедшей ночи. Взрыв. Срыв. Неконтролируемый выброс энергии, который он позволил себе впервые за много лет. Это была ошибка. Грубая, системная ошибка, которую следовало проанализировать и устранить.

Он повернул голову.

Рядом с ним, на его половине кровати, свернувшись калачиком, спала Тася. Её тёмные волосы разметались по его подушке, длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Во сне она выглядела совсем юной, беззащитной. На её губах застыла лёгкая, почти детская улыбка.

На мгновение, лишь на одно предательское мгновение, лёд внутри него дрогнул. Он смотрел на неё не как на «проект» или «аномалию». Он смотрел на девушку, которая прошлой ночью доверилась ему, отдалась его ярости с такой обезоруживающей покорностью. В её глазах не было игры или расчёта, только страх, смешанный с восторгом. Это было чисто. Это было реально. И это пугало его больше всего.

Он медленно сел, стараясь не разбудить её. Нужно было восстановить контроль. Вернуть всё в привычное русло. Она проснётся, он вызовет ей такси, и на работе они сделают вид, что ничего не было. Это просто физиология. Сброс напряжения. Он найдёт способ всё объяснить, вернуть её в рамки ассистентки. Он — Обсидиан. Он умеет управлять.

Его взгляд скользнул по белоснежной простыне из египетского хлопка. И замер.

Там, на безупречной белизне его упорядоченного мира, было пятно. Небольшое, но неоспоримое. Тёмно-красное, уже почти высохшее.

Кровь.

Мир Глеба Кремнёва, построенный на жёстких правилах, расчёте и дистанции, рухнул в одно мгновение.

Мир Обсидиана был лабораторией. Безопасной средой, где он, как учёный, мог исследовать чужие души, не рискуя своей. Он был Наставником. Он направлял, оттачивал, но никогда не ломал и, что самое главное, никогда не оставлял необратимых следов. Его правила были священны, потому что они защищали его. Защищали от хаоса реальных отношений, от непредсказуемости чужих эмоций, от повторения той боли, что однажды уже чуть не уничтожила его.

Но это… это было не в лаборатории. Это было в его спальне. И след был самым что ни на есть необратимым.

Она была девственницей.

Эта мысль ударила его с силой физического удара. Не просто неопытная. Не просто «чистый источник» в сети. Она была нетронутой. И он, в порыве слепой, животной страсти, стал первым.

Весь его эксперимент, вся его сложная, многоуровневая игра, в которой он так упивался своим всеведением и контролем, обернулась фарсом. Он не был отстранённым наблюдателем. Он стал участником. Более того, он стал ключевой, поворотной фигурой в её жизни. Он не просто переспал со своей ассистенткой. Он взял то, что никто до него не брал.

Это был тотальный, сокрушительный провал. Потеря контроля в самом её ультимативном проявлении. Он больше не был Наставником, ведущим её по безопасному пути самопознания. Он стал банальным совратителем. Человеком, который воспользовался её уязвимостью, её зарождающейся влюблённостью, которую он сам же и культивировал.

Его старая травма, дремавший в глубине сознания дракон, подняла голову. Вот оно. То самое чувство. Ощущение, что события вышли из-под контроля и несут тебя к неизбежной катастрофе. Так начиналось предательство в прошлом — с момента слабости, с трещины в броне, куда просочились чужие эмоции. И он знал, чем это заканчивается. Ожиданиями. Требованиями. Привязанностью. А затем — неизбежной болью.

Тася зашевелилась во сне, что-то неразборчиво пробормотала и перевернулась на другой бок.

Защитные механизмы Глеба сработали с оглушительной силой. Тепло, которое он на миг ощутил, исчезло, сменившись арктическим холодом. Паника. Нужно было немедленно возвести стены.