Поймать мотылька - Катерина Черенёва

на коже ледяные, стягивающие дорожки. Я расплатилась с водителем на автомате, но он не взял деньги, сказав, что деньги уже получил, поднялась в свою крохотную съёмную квартиру и заперла за собой дверь на все замки. Здесь, в этом убежище, которое я когда-то считала символом своей свободы, я наконец позволила себе рухнуть.

Я сползла по двери на пол, обхватив колени руками. Тело дрожало в мелком, неконтролируемом ознобе, хотя в квартире было тепло. Унижение. Горячее, липкое, всепоглощающее. Его холодный голос, его отвернувшаяся спина, его приказ «одевайся» — всё это впечаталось в мой мозг, как клеймо. Он выбросил меня. После того, что между нами было, после того, как я отдала ему самое сокровенное, он просто выставил меня за дверь, как досадное недоразумение.

Но под слоем обиды и боли пульсировало другое, ещё более тёмное и мучительное чувство. Вина.

Я посмотрела на телефон, лежавший на полу рядом со мной. Он казался не просто устройством, а порталом в ад, в который я сама должна была спуститься. Я предала Обсидиана. Моего Наставника. Единственного человека, который видел мою душу, а не только тело. Единственного, кто обещал вести меня, защищать, делать сильнее. И я, глупый, слабый Мотылёк, не устояла перед первым же реальным огнём, который вспыхнул на моём пути. Я сгорела. Я осквернила себя и его доверие.

Прошли часы. Я лежала на кровати, завернувшись в плед, но он не грел. Я смотрела в потолок, и в голове крутились два образа: холодное, презрительное лицо Глеба и воображаемый, тёмный силуэт Обсидиана, ждущего моего отчёта. Я знала, что должна. Это было частью наших правил. Полная откровенность. Я должна была признаться в своём падении.

Мои пальцы дрожали, когда я взяла ноутбук и открыла зашифрованный чат. Курсор мигал на пустой строке, издеваясь над моим малодушием. Что я напишу? Как объяснить то, что я и сама не до конца понимала?

Я печатала и стирала. Снова и снова. Слова казались либо слишком жалкими, либо слишком лживыми. Наконец, отбросив все попытки оправдаться, я написала то, что было сутью моего проступка.

«Хозяин. Я предала вас. Я была слабой и позволила другому человеку коснуться меня. Я отдала ему то, что целиком и полностью принадлежало только вам. Я осквернила себя. Мне нет прощения».

Палец замер над кнопкой «отправить». Это был прыжок в пропасть. Я зажмурилась и нажала. Сообщение улетело. Тишина.

* * *

Глеб стоял под иглами душа. Сначала обжигающе горячими, потом — ледяными. Он выкрутил вентиль до упора, заставляя холод проникать в каждую клетку, замораживать кровь, вытеснять всё, что он принёс с собой в эту стерильную белую клетку. Он взял жёсткую щётку с натуральной щетиной и начал тереть кожу. Не мыться. Сдирать. Он скреб плечи, грудь, живот, до красноты, до боли, словно пытался соскоблить с себя не просто запах её кожи — сладковато-мускусный, въевшийся под ногти, — а само воспоминание.

Но оно не смывалось.

Вспышка. Её широко раскрытые, потемневшие от ужаса и возбуждения глаза в свете настольной лампы.

Он тёр сильнее, щётка царапала кожу. Боль была реальной. Чистой. Хорошей.

Вспышка. Звук. Тихий, постыдный треск рвущейся ткани её блузки, а потом — кружева. Звук разрушения чего-то хрупкого и неправильно интимного.

Он надавил так, что щетина оставила на рёбрах белые полосы.

Вспышка. Ощущение. Дрожь её тела под ним, не от холода, а от шока. Тепло её кожи под его ладонями. Гладкая, холодная поверхность стола под её спиной.

И главное — её запах. Запах её волос, когда он зарылся в них лицом, — что-то неуловимо цветочное, невинное. Запах её возбуждения, когда он коснулся её пальцами, — терпкий, солёный, животный.

Он развернулся, подставляя спину под ледяные струи, и с остервенением принялся за лопатки. Но и это не помогло. Потому что перед глазами встал финальный образ. Тот, который он пытался выжечь из памяти холодом и болью. Её глаза. Наполненные не экстазом, не благодарностью, а тихими, горькими, обиженными слезами, когда всё было кончено. И крошечное, почти незаметное пятно крови на его идеальных, кипенно-белых простынях. Доказательство. Улика. Приговор.

Он выключил воду и вышел из душа, тяжело дыша. Обмотал бёдра полотенцем. Каждый шаг по холодному мраморному полу гулко отдавался в тишине. Квартира была пуста. Слишком пуста. Слишком гулка. Его идеальный, выстроенный мир, его крепость, теперь казался мавзолеем. Он прошёл в гостиную, налил себе стакан ледяной воды из холодильника, осушил его одним глотком, чувствуя, как холод скользит по пищеводу, но не достигает того пожара, что бушевал внутри.

И взял в руки телефон.

Он не просто взял. Он ждал этого. Боялся и жаждал одновременно. Он знал, что она напишет. Вся его система, всё, что он строил годами, было основано на этом знании. Он ждал этого сообщения, как наркоман ждёт дозу.

В тот же миг, словно по его безмолвному приказу, экран загорелся. Одно уведомление. Ник «Мотылёк».

Сердце замерло, а потом ударило в рёбра с силой кулака. Он открыл чат. Адреналин, холодный и злой, ударил в кровь. Читая её сбивчивые, полные самоуничижения, отчаяния строки, Глеб почувствовал, как его сознание раскалывается на две части.

«Система подтверждена», — констатировал холодный, аналитический голос в его голове. Голос Обсидиана. — «Эксперимент успешен. Переменная отреагировала предсказуемо. Она не побежала жаловаться подругам. Она не упивается своей новой „взрослой“ жизнью. Она ползёт ко мне. К своему Повелителю. Каясь в грехе, который я же и спровоцировал».

Он видел, как его взгляд цепляется за ключевые слова в её сообщении. «Предала». «Грязная». «Простите». «Накажите».

«Каждое слово — доказательство,» — продолжал Обсидиан, испытывая тёмное, садистское удовлетворение. — «Эмоциональная привязка установлена. Её душа принадлежит мне. Не её тело, которое я взял силой, а её душа, которая сама пришла просить наказания. Это триумф. Торжество моей системы над хаосом реальности».

Глава 18.2. Двойная жизнь

Но другая часть его, та, что была Глебом, не слышала этого ледяного триумфа. Эта часть чувствовала. И то, что она чувствовала, было отвратительно. Глеб видел не «переменную». Он снова и снова видел её испуганный вздох, тепло её кожи, уязвимость в её глазах, когда он рвал её одежду. Он видел не просто сообщение от сабмиссива. Он видел плач униженного, растерзанного ребёнка, которого он сам же и растоптал.

«Она пришла к тебе, потому что ты её сломал, и теперь ей больше не к кому идти», — прошептал голос Глеба, полный тупой, ноющей боли и вины. — «Она пишет „простите“, потому что ты заставил её поверить,