Поймать мотылька - Катерина Черенёва

сделала. Теперь твоя очередь. И если твой выбор — сидеть в своей башне в одиночестве, потому что так безопаснее… что ж, я не буду тебе мешать. Я не буду ломиться в твою дверь. Ты ведь создал меня слишком умной для этого.

Я обошла его, направляясь к лифтам. Я не чувствовала себя разбитой. Я чувствовала себя свободной. И немного уставшей.

— Удачи тебе с твоими стенами, Глеб, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Надеюсь, они тебя согреют.

Я вошла в лифт. Двери закрылись, скрывая от меня его окаменевшее лицо. Я победила? Я проиграла? Это уже не имело значения.

Я просто выросла из этой игры. И из него.

* * *

Он так и остался стоять в пустом коридоре, слушая, как удаляется гул лифта. Смех. Она посмела над ним смеяться. Не плакать, не умолять, не проклинать. Она посмотрела на него, как на капризного ребёнка, и ушла.

«Удачи тебе с твоими стенами, Глеб. Надеюсь, они тебя согреют».

Её слова, брошенные через плечо, были не просто сарказмом. Это был приговор. Она не просто ушла. Она обесценила его. Его силу, его страх, его мир. Она посмотрела на его ледяную крепость и назвала её детским садом.

Он вернулся в свой кабинет, налил себе виски. Руки слегка дрожали. Ярость, холодная и бессильная, затапливала его. Он был готов к её слезам, он знал бы, что с ними делать. Он был готов к её ненависти, он бы упивался ею. Но он не был готов к её снисходительной жалости. Она не сломалась. Она переросла его.

На следующее утро в приёмной было тихо. Непривычно, тревожно тихо. Он ожидал увидеть её на месте, готовой к новому раунду их холодной войны. Но её кресло было пустым.

На его столе, идеально отцентрированном, лежал один лист бумаги. Заявление об увольнении. Отпечатанное на компьютере, без единой помарки. В графе «причина» стояло сухое «по собственному желанию». Никаких писем, никаких объяснений, никаких эмоций. Чистый, холодный, деловой документ.

Она использовала его же язык. Язык функций и протоколов. Она не просто уходила. Она закрывала проект под названием «Глеб Кремнёв».

Гордость и страх, два его главных демона, взяли верх. Как она посмела? Это он решает, когда всё закончится. Это он увольняет. Это он стирает людей из своей жизни.

Он рванул ящик стола, достал свою дорогую перьевую ручку. Он не стал читать заявление ещё раз. Он просто поставил подпись внизу. Размашистую, агрессивную, с жирным росчерком, который почти прорвал бумагу.

«Согласовано».

Он положил ручку и отодвинул от себя лист, словно это был токсичный отход. Всё. Проблема решена. Объект устранён.

Тася Верескова исчезла из его жизни.

Первые дни он чувствовал облегчение. Тишина в приёмной больше не была напряжённой. Никто не смотрел на него через стекло с вызовом. Никто не нарушал его идеальный порядок своей непредсказуемостью. Он нанял нового ассистента, тихую и исполнительную девушку, которая боялась поднять на него глаза. Всё вернулось на круги своя. Система была восстановлена.

Но потом в его идеальном мире начали появляться трещины.

Новая ассистентка приносила ему не тот кофе. Она не могла предугадать его график и никогда не задавала глупые вопросы. Она была просто функцией.

Вечером он возвращался в свою пустую квартиру, и тишина, которая раньше была его убежищем, стала его тюрьмой. Она давила. Он включал музыку, телевизор, но гулкая пустота никуда не уходила. Он ловил себя на том, что ждёт. Что сейчас откроется дверь, и войдёт она. Что он почувствует лёгкий запах её шампуня. Что на диване будет лежать забытый ею шарф.

Но ничего не было. Только идеальный порядок. Мёртвый порядок.

С каждым днём он всё отчётливее осознавал глубину своей ошибки. Он хотел сломать её, чтобы обезопасить себя. Но вместо этого он уничтожил единственное, что было в его жизни настоящим. Её любовь, её смелость, её тепло. Он сам, своими руками, вырвал из своего механического мира живое сердце и выбросил его.

Однажды ночью он стоял посреди своей огромной гостиной и смотрел на огни ночного города. Он получил всё, чего хотел. Абсолютный контроль. Абсолютную безопасность. Абсолютное одиночество. Его стены были высоки и неприступны. И они не грели.

Он остался один в своём пустом, безупречном мире, один на один со своей победой, которая на вкус была как пепел.

Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором встало её лицо. Не испуганное, не влюблённое. А то, последнее. Со спокойной, горькой усмешкой.

Он проиграл. И он даже не знал, что следующая их встреча состоится только через год. При совершенно других обстоятельствах, в которых он уже не будет ни хозяином, ни начальником.