Поймать мотылька - Катерина Черенёва

пальцы потянулись к маленькому куску пластика. Его рука, державшая флешку, не отстранилась. И мои пальцы коснулись его кожи.

Точка невозврата.

Это был не просто контакт. Это была вспышка, разряд, короткое замыкание. Горячая, плавящая волна ударила мне в кончики пальцев, пронеслась по руке, по плечу и обрушилась вниз по позвоночнику, заставляя всё внутри сжаться в один тугой, пульсирующий узел. Секунда замерла, растянулась в вязкую, густую вечность. Я смотрела на наши соприкоснувшиеся пальцы. Его — длинные, сильные, с ухоженными ногтями, излучающие жар. И мои — тонкие, бледные, холодные и безжизненные на его фоне. И я не отдёрнула руку. Я медленно, дюйм за дюймом, начала поднимать взгляд. От наших пальцев, вверх по его руке, мимо дорогих часов, к напряжённым жилам на его запястье. Выше. К его горлу, где я увидела, как отчаянно бьётся пульс. И, наконец, я встретилась с его глазами.

Он смотрел на меня. Не как на ассистентку, не как на объект исследования. Он смотрел на меня как мужчина на женщину, которой он отчаянно хочет обладать. В его потемневших, почти чёрных глазах, лишённых всякой маски, бушевала буря. Там смешались в огненный вихрь ярость, голод, желание и что-то ещё, что-то совершенно новое — что-то похожее на отчаяние. На капитуляцию.

Он проиграл. В этот самый момент, здесь, в своём королевстве, Ледяной Король проиграл в своей собственной игре. Он потерял контроль.

Глава 16.2. Точка невозврата

Я должна была отступить. Пролепетать извинения. Сбежать. Тася Верескова так бы и сделала. Но её влияние становилось всё меньше, она реже подавала голос из своей скорлупы и, кажется, со дня на день должна была исчезнуть. Я была Мотыльком, долетевшим до огня. И этот огонь был прямо передо мной, обжигающий, манящий, смертельно опасный и обещающий высшее наслаждение. Я осталась на месте.

Он не сказал ни слова. Он просто подался вперёд, не ощущая сопротивления, как падающая башня, сокращая последние миллиметры между нами.

Его губы обрушились на мои.

Это не было поцелуем. Это был штурм, захват, акт отчаяния. Удар его губ был твёрдым, почти болезненным. В нём не было ни капли нежности, только недели накопленного напряжения, голода и ярости, вырвавшиеся наружу. Вкус горького кофе на его языке, металлический привкус его напряжения. Одна его рука сжалась на моём затылке, как стальной капкан, зарываясь пальцами в волосы до боли, притягивая меня к себе. Вторая властно легла мне на талию, прижимая моё тело к своему так, что я почувствовала каждый твёрдый мускул под дорогой шершавой тканью.

Я ахнула ему в рот, и этот звук, полный шока и восторга, он воспринял как приглашение. Он вторгся языком, требуя, завоёвывая, подчиняя, не оставляя мне ни единого шанса на отступление. Весь мир сузился до этого поцелуя, до ощущения его силы. Мой мозг отключился. Разумная Тася, боявшаяся сделать неверный шаг, исчезла, сожжённая дотла. Остался только инстинкт, только тело, которое отзывалось на эту дикую, первобытную энергию. Я вцепилась в ткань его рубашки, не то пытаясь оттолкнуть, не то, наоборот, притянуть ещё ближе, утонуть в нём.

Он оторвался от моих губ, тяжело, хрипло дыша, и уперся лбом в мой лоб. Его глаза были закрыты, ресницы дрожали.

— Тася, — его голос был неузнаваемым, хриплым шёпотом. Он впервые назвал меня по имени. Не Верескова. Тася. И это имя, слетевшее с его губ, прозвучало не как признание поражения, а как нечто сокровенное, как пароль, открывающий доступ к настоящему нему.

А потом он снова поцеловал меня, но на этот раз, не разрывая поцелуя, Глеб поднял меня. На одно мгновение я ощутила невесомость, полёт, мир качнулся, и я инстинктивно вцепилась в его плечи в поисках опоры. Его руки были стальными тисками на моей талии. Сделав шаг назад, он опустил меня на край своего огромного, полированного стола.

Оглушительный шорох. Звон. Грохот. Бумаги, папки, дорогие сувениры с конференций — символы его порядка — полетели на пол, сметаясь моим телом. Я услышала резкий металлический звон упавшей ручки и свой собственный сдавленный, испуганный вскрик.

И в этот момент, глядя на этот хаос, я почувствовала не страх. Я почувствовала ошеломлённое, почти испуганное восхищение. Это он. Это он ради меня разрушал свой идеальный мир.

Он встал между моих ног, властно раздвигая их бёдрами. Его поцелуй стал глубже, яростнее, а его руки начали исследовать моё тело — нетерпеливо, почти грубо, с какой-то бешеной, отчаянной жадностью. Его ладонь скользнула по моим рёбрам, и я вздрогнула от этого обжигающего прикосновения. Он нашёл пуговицы на моей блузке, и я почувствовала, как его пальцы, обычно такие точные и уверенные, на мгновение дрогнули, а потом, с глухим рычанием отчаяния, он просто рванул ткань. Я услышала резкий треск, поп-поп-поп, и прохладный воздух офиса коснулся моей груди. Его взгляд упал вниз, и я ощутила его, как физическое прикосновение, заставившее соски затвердеть от смеси холода и чего-то совершенно нового.

Его губы оставили мои и двинулись ниже, по линии челюсти, к шее. Ощущение его жесткой щетины на моей нежной коже было шокирующим, волнующим, чужеродным. Он прижался ртом к впадинке у моего горла, где бился пульс, и я выгнулась навстречу ему, запрокинув голову. В это же время его рука скользнула вверх по моему бедру, сгребая в кулак ткань юбки. Он не стал её задирать. Он просто нашёл край моего белья, совершенно не подходящего к случаю, но кого это волновало, и, зацепив пальцами, с силой рванул в сторону. Тонкая ткань лопнула с тихим, постыдным, оглушительным звуком.

И вот его рука легла на меня. Горячая, широкая ладонь накрыла низ живота, а потом его пальцы скользнули ниже, в мои складки, без всякого предупреждения. Я ахнула, дёрнувшись от неожиданности и острого, пронзительного удовольствия. Я была мокрой. Для него. Эта мысль обожгла меня стыдом и в то же время наполнила головокружительным чувством правильности происходящего. Он не исследовал. Он утверждал своё право, его пальцы властно скользили по мне, и я услышала его собственный сдавленный стон, когда он почувствовал мою податливость.

Он отстранился, тяжело дыша, всего на мгновение, чтобы избавиться от своих одежд. Я смотрела, не в силах отвести взгляд, как он рвёт галстук, расстёгивает рубашку. В свете настольной лампы я видела его мощный торс, рельефные мышцы, покрытые лёгким потом. А потом он расстегнул брюки, и я увидела его всего. Реальность его желания, его твёрдой, напряжённой плоти, направленной на меня, была одновременно пугающей и завораживающей.

Он снова