Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

карьерные крысы, как мы называли себя в детстве, — чувствуют потребность прыгать с высоты тридцать метров в водоем в два раза большей глубины, на дне которого чего только нет: и непонятно как оказавшиеся тут куски породы, и торчащие вверх антенны машин, и бревна.

Я на такой вопрос ответить не могу. Я прыгал, потому что был ребенком. Потому что отец у меня был редкий поганец, а дома что ни день проходила новая полицейская операция, и мы с сестрой занимались главным образом тем, что искали себе убежища, что, вообще говоря, нормальную жизнь напоминало довольно слабо. Потому, наверное, что, стоя на этих скалах и глядя вниз на перевернутый резервуар с зеленоватой водой, который принимал правильное положение и становился виден тем лучше, чем сильнее вытягивалась моя шея, я чувствовал холодок в животе и мысленным взором осматривал малейшие части собственного тела, каждую косточку, каждый кровеносный сосуд. Потому что чувствовал себя свободным в воздухе и чистым в воде. Я прыгал, чтобы доказать что-то своим друзьям и, доказав и испытывая потребность доказывать еще и еще, искал способы забраться на еще более высокие утесы, чтобы полет к воде продолжался дольше. Я прыгал потому же, почему стал частным детективом, — потому что не хочу заранее знать, что будет дальше.

— Дайте передохнуть, — сказал Пул. Держась за толстый ствол вьющегося растения, он навалился на него так, что пригнул к самой земле, выронил спортивную сумку, поскользнулся и упал на нее, продолжая крепко держаться за ствол.

До конца подъема оставалось около пятнадцати метров. Сразу за ним уже угадывалось зеленое мерцание воды, оно отражалось от темных утесов и маячило, как облачко, на фоне черно-кобальтового неба.

— Конечно, старина, конечно. — Бруссард остановился рядом с напарником. Пул учащенно дышал, положив фонарик себе на колени.

Таким бледным я его ни разу не видел. Он просто светился в темноте. Хрипловатое дыхание процарапывало себе путь сквозь бронхи в темноту, глаза плавали в глазницах, казалось, в поисках чего-то, что никак не могли найти.

Энджи стала рядом на колени, положила руку ему на шею под челюсть и нащупала пульс.

— Вдохните поглубже.

Пул кивнул, выпучил глаза и втянул в себя воздух.

Бруссард присел перед ним на корточки.

— Ты в порядке, дружище?

— Все нормально, — выдавил из себя Пул. — Пустяки.

Пот с лица стекал у него по шее, воротник рубашки стал совсем мокрым.

— Стар я уж таскаться, — он кашлянул, — по горам.

Энджи взглянула на Бруссарда. Тот посмотрел на меня.

Пул покашлял еще. Я посветил фонариком и заметил у него на подбородке мелкие крапинки крови.

— Минуточку, — сказал я и покачал головой.

Бруссард кивнул и вытащил из-под куртки рацию.

Пул схватил его за руку, но так закашлялся, что я уж решил, что приступ будет продолжаться не меньше минуты.

— Не вызывайте, — сказал Пул. — По условию, посторонних быть не должно.

— Пул, — сказала Энджи, — с вами что-то неладно.

Он посмотрел на нее и усмехнулся:

— Все нормально.

— Ни хрена себе нормально, — сказал Бруссард и отвернулся, чтобы не видеть кровь.

— Правда. — Пул пошевелился, сидя на земле, и зажал ствол вьющегося растения в локтевом сгибе. — Идите, ребятки, идите в гору. — Он улыбнулся, но уголки рта, выделявшиеся на фоне бледных щек, заметно дрожали.

Мы стояли рядом и смотрели на него, все понимали, что дело плохо. Лицо стало цвета сырого эскалопа, взгляд блуждал, казалось, он не может ни на чем его сосредоточить. Дыхание вырывалось с хрипом и походило на шум дождя, стучащего по оконному светофильтру. Пул по-прежнему держал Бруссарда за запястье, сжимая крепко, как тюремщик. Он все-таки обвел взглядом наши лица и, видимо, понял, о чем мы думаем.

— Я старый и весь в долгах, — сказал он. — Все будет хорошо. А девочку не найдете — ей конец.

— Я ее не знаю, Пул, понимаешь? — сказал Бруссард.

Пул кивнул и еще сильнее сдавил его запястье, кожа на котором рядом с пальцами Пула покраснела.

— Спасибо за эти слова, сынок. Правда спасибо. Чему я учил тебя в первую очередь?

Энджи перевела луч фонарика с груди Пула на лицо Бруссарда. Он посмотрел в сторону, и его глаза заблестели.

— Чему я учил тебя в первую очередь? — повторил Пул.

Бруссард прочистил горло и плюнул в темноту.

— А? — настаивал Пул.

— Доводить дело до конца, — сказал Бруссард таким голосом, будто Пул отпустил запястье и взял его за горло.

— Всегда, — сказал Пул. Он закатил глаза, указывая ими на гребень холма у себя за спиной. — Поэтому иди заканчивай.

— Я…

— Не смей меня жалеть, парень. Не смей. Бери сумку.

Бруссард опустил голову, уперся подбородком себе в грудь, наклонился, вытащил из-под Пула сумку и отряхнул ее дно.

— Иди, — сказал Пул. — Ну же.

Бруссард высвободил запястье из пальцев Пула, поднялся, выпрямился и осмотрел темневшие вокруг кусты, как ребенок, которому только что объяснили значение слова «самостоятельно».

Пул посмотрел на нас с Энджи и улыбнулся.

— Очухаюсь. Спасете девочку, вызовите эвакуационную группу.

Я отвернулся. Насколько я мог судить, Пул только что пережил инфаркт или инсульт. И то, что он кашлял кровью, не давало никакого повода для оптимизма. Я смотрел на человека, который без неотложной помощи был обречен.

— Я останусь с вами, — сказала Энджи.

Мы посмотрели на нее. Она стояла на коленях возле Пула с того самого момента, как он осел на землю. Энджи провела ладонью по его совершенно белому лбу и коротко стриженным волосам.

— Хрен ты останешься, — сказал Пул и шлепнул ее по руке. Он поднял голову и посмотрел ей в лицо. — Этот ребенок может сегодня погибнуть, мисс Дженнаро.

— Энджи.

— Этот ребенок может сегодня погибнуть, Энджи. — Пул скрипнул зубами, сморщил лицо от боли и с трудом глотнул, видимо надеясь таким образом от нее избавиться. — Если мы чего-нибудь не предпримем. Чтобы вытащить ее отсюда целой и невредимой, нужен каждый из присутствующих. Так. — Он повозился со стволом ползучего растения и все-таки ухитрился сесть чуть прямее. — Вы сейчас идете к тем карьерам. И вы тоже, Патрик. — Он обернулся к Бруссарду: — А ты и подавно, черт возьми. Все, идите. Идите же!

Никто из нас не пошевелился. Все было слишком очевидно. Но Пул вдруг вытянул руку и развернул к нам тыльной стороной ладони. Светившиеся стрелки наручных часов показывали три минуты девятого.

Мы уже опаздывали.