Последний шторм войны - Александр Александрович Тамоников

— Бог отворотился? — ухватился за это признание Коган, поняв, что ему повезло все же нащупать что-то в душе этого человека. С идейным врагом такой разговор был бы впустую.

— Замолить грехи пошел, так икона сорвалась с гвоздя и на пол упала, — тихо сказал старик. — А потом ночью слезы не шли из глаз. Рыдал, подушку бил, рвал зубами, а слез не было. Не знаю, кому молиться, а Настенька моя не отвечает.

— Кто такая эта Настенька?

— Дочка моя… в ноябре двадцать первого года сорвалась в цирке и убилась. Не насмерть. Ее спасти можно было, а власть местная отказала. Нету мест в больнице… На руках моих Настенька так и скончалась, похоронил ее… Управы хотел найти на душегубов, у которых камень вместо сердца. А мне сказали, что я не пролетарий, не трудящийся. Был такой у нас в местном исполкоме. И пригрозил, что в лагерь отправит как чуждый элемент.

— И ты из-за него на всю власть теперь зол? Вся страна из-за него виновата перед тобой?

— Не совладал я тогда с собой, замкнулся. Ни газет не читал, ни людей не слушал. Жил как во тьме. Вставал в ней и ложился с ней. В душе моей она и поселилась. А когда бои начались, я решил, что архангелы молитвы мои услышали, кару небесную наслали. Тогда и думал, что новой власти рассказать про активистов — благо большое, возмездие им.

— А потом?

— А потом увидел, что и это не благо, что нет мне спасения. И жил, как не жил, опосля. Просто ночь за днем приходила, а за ночью утро. Теперь вы вот пришли за мной. Убейте, потому как не спасти душу. Так покарайте меня…

Старик говорил, вздыхал, плакал и снова начинал говорить горячо, но Коган понял, что у старика с головой уже не все в порядке. Его горе убивало его самого. И хоть какое-то просветление могло помочь. Но только пользы от него уже никакой. Свихнувшийся старик никому не может быть полезен, и использовать сумасшедшего немцы тоже вряд ли бы стали. Но все же стоит попробовать. Ведь не зря же время потратили. А если и у фашистов расчет на то, что советская контрразведка примет Окулова за сумасшедшего и не будет его подозревать? И Коган решил попытать удачу. По крайней мере, хуже от этого не будет. Если старик не совсем безумен, то, возможно, не все еще потеряно.

— Они заставили сидеть и ждать их возвращения? — наудачу спросил Борис, специально выбирая обтекаемые выражения.

— Проклятый я, и дом мой проклятый. Они придут, они ведь душу мою забрали.

— Они придут и будут прятаться в твоем доме? — спросил Коган, пытаясь заглянуть старику в глаза. — Или они оставят у тебя что-то такое, что потом возьмут другие и будут творить зло?

— Одни придут и письмо оставят, — обреченно пробормотал старик. — А другие возьмут его. Как жить-то мне? Повеситься хотел, да священник говорил, что самоубийцам путь в рай заказан. А какой мне рай, когда я в грехе погряз. А увидеться с Настенькой только в раю и смогу. Она ведь чиста душой была, как слезинка.

— Старик, а тебе священник не говорил, что это не наказание, а испытание тебе дано? — спросил Коган и поморщился. Нехорошо играть с верой человека, это как насмехаться над человеком, унижать его, а он ведь, если верит по-настоящему, перед твоими насмешками беззащитен.

— Испытание? — переспросил Окулов и внимательно посмотрел на следователя. — А ведь и верно, что говорил. Только ведь не спросить его больше. С другими его расстреляли.

— Не спросить, — согласился Коган. — А если был бы жив тот священник, он бы тебе обязательно сказал, что испытание выдержит тот, кто стремится искупить вину. Так искупи ее, ради своей Настеньки искупи. Помоги нам этих врагов переловить, которые тебе велели ждать их, письма передавать. Они уже приносили чего-нибудь, какие-то письма, оставляли какие-то вещи?

— Нет, — медленно качнул головой старик. — Я со страхом каждый день проверяю. Нет ничего там.

— Где там?

— Я покажу, — просто сказал Окулов.

Коган развязал ему руки и кивнул на дверь: «Пошли?». Когда они вышли из комнаты, навстречу поднялся Буторин, но Борис только покачал головой, мол, не мешай. Виктор, держась в стороне, пошел следом. Окулов привел Когана во двор. У задней стены дома росла старая раскидистая яблоня. Ветви ее переплелись, повисли до земли, а яблоки на дереве наверняка будут мелкими и кислыми. В стволе на месте некогда большой отгнившей ветви зияло дупло размером с два человеческих кулака. Окулов сунул туда руку и извлек кусок тонкого брезента. Он развернул его и показал Когану, что внутри ничего нет.

— А может, кто и приходил да оставил письмо? — предположил Борис. — А тот, кому оно предназначено, его забрал?

— Нет, мне письмо будет. А в нем будет указано, что я должен сделать. Передать ли кому что-то, или самому что-то сделать. Не было ни разу…

— Значит, так, старика держать в доме, — принял решение Буторин. — Охранять круглые сутки, наблюдение не снимать. Надо навести о нем справки, понять, в чем он и правда замешан, а в чем нет. Кажется, здесь мы ничего не получим полезного. Пропал день даром.

Около машины стоял оперативник, которого отправили следить за покупателем сапог. Он разговаривал с Жориком и курил. Увидев Буторина, он выбросил окурок и сделал шаг ему навстречу.

— Товарищ майор, личность покупателя установлена. Это заместитель начальника районного отдела милиции товарищ Никифоров. Я его довел до самого райотдела, ему там милиционеры стали честь отдавать, и он прошел в кабинет. Там я уж и представился ему, а он мне документы свои предъявил. Старика этого в первый раз видит, на базаре бывает редко, только когда чего-то купить надо по мелочи. Носки там зимой шерстяные, белье нижнее или постельное, перчатки. Живет один. Жена в сорок втором у него от воспаления легких померла, дочь военврач. Сейчас на Втором Украинском фронте. Поэтому все сам покупает. Как-то так.

Глава 6

На аэродром Шелестов прибыл вовремя — транспортный Ли-2 как раз разворачивался на «рулежке», а потом замер. Винты перестали вращаться, и сбоку в фюзеляже открылась дверь. Жорик завел мотор, и «эмка» подъехала к остановившемуся самолету. Первым по переносному трапу спустился лейтенант госбезопасности, одетый в шинель. Увидев подходившего к нему Шелестова, он окинул его гражданский костюм взглядом и на всякий случай представился. Шелестов достал удостоверение и протянул его лейтенанту.

— Привезли?

— Так точно, товарищ подполковник, — ответил