Спецзона для бывших - Александр Викторович Наумов

общения. В тарелку друг другу не заглядываем и в душу не лезем. Просто общаемся. Окружение у меня более-менее благополучное.

— Когда человек выходит из лагеря, что ощущает? Первые впечатления?

— Жуткие. В том смысле, что, находясь в лагере, привыкаешь к ограниченной территории. Локальный участок, забор — за него не выйдешь. Это граница. А тут вдруг — свобода. Появляется какая-то растерянность. Куда идти, зачем идти? Неприятные ощущения…

— Свобода пугает?

— Да, в принципе, пугает. Наступает боязнь пространства. Если годами сидишь, а потом тебя выпускают, так у тебя глаза вот такие, и не знаешь, что делать. Я в отпуск ездил — мне накануне билет купили, поехали в аэропорт с начальником отряда. В аэропорту он говорит: «Ну, я пошел», а я в ответ кричу: «Нет, постойте, что я тут один делать буду!» А до рейса еще ждать… Ладно, приехал домой и чувствую — мера ответственности очень большая. Лишний раз из дома боялся выйти. Чтобы избежать каких-либо случайностей. Чтобы вовремя вернуться в зону! Чтобы не создавать проблем ни себе, ни другим людям.

— Сколько дней был отпуск?

— Две недели.

— О чем мечтал накануне отпуска? Кроме дома где еще хотел побывать?

— Выехать на природу. Речку посмотреть, искупаться. Потому что с людьми, с родными и друзьями, связь не терялась, письма писали в колонию. А вот отрыв от природы в зоне сильно ощущаешь. Опять-таки я говорю только о себе, потому что все люди разные. И кто к чему стремится. Может, другой мечтает выйти на волю, тут же взять пузырь и с ходу напиться. У меня другое мировоззрение. Вообще, отчего все проблемы в нашей стране происходят? Нужно менять сознание людей. Вот дедовщина, которая в армии, она же начиналась со школьной скамьи. Старшеклассники где-то прижимали младших. И это у нас откладывалось в сознании. С детства. Как показывают, допустим, завод ЗИЛ. Репортаж по телевизору: вот конвейер, и стоит какой-нибудь дядя Вася, который говорит, что у машины крыло не сходится с рамой. И он показывает, как выходит из положения: берет здоровую кувалду и — трах, бах! — конструкция сошлась. А ведь изначально ошибку в конструкцию заложили, наверное, конструкторы. К чему я это рассказываю? Нормальные люди сейчас едут на Запад, где их способности будут оплачены. У нас этого не было и нет — есть оклад, сверх которого ничего не получишь. Бюрократическая система, которая глушит инициативу. А сколько вообще происходит откровенных глупостей. Вспомним армию, где траву красили. Я служил на Украине, и вот мы однажды вдоль бордюра рыли яму, прокладывали такой песчаный шлейф. Ночью пошел дождь, и весь песок обвалился на бордюр. Так мы потом уже не яму рыли, а бордюр чистили, потому что в тот день должна была приехать комиссия. И все должно было сверкать на территории военного городка. Показуху делали. А то, что трубы опять не проложили, поскольку не докопали траншею — это уже на втором плане. А на первом плане — бордюр… Ну это же несерьезно! Жить с таким мировоззрением. Как в анекдоте: один впереди идет, копает ямки, другой следом закапывает. Вот это наше сознание, наше самовыражение. Так что менять надо сознание. Мистер Березовский сказал: «У вас вся Россия обнесена колючей проволокой, вся Россия — тюрьма». От настоящей тюрьмы человека отделяет такая узенькая полоска, тонкая нить, которая иной раз может разорваться, и человек потом уже не будет понимать, как он оказался в тюрьме. А потом, еще есть такое понятие, как безнаказанность. Взять милицию — ту среду, где я крутился. Начинается с мелочей, например, выпил стакан за рулем. Его останавливают, он ксиву показал и поехал дальше. Вот уже безнаказанность. Она провоцирует на совершение более тяжелых преступлений. Он потом может кого-то отпинать, по морде пройтись, и он будет знать, что ему это с рук сойдет. В каждом живет надежда, что его не поймают. И есть еще одно понятие: самоутверждение. Каждый человек ищет способы самоутверждения. В тюрьме он сидит и самоутверждается тем, что унижает кого-то. Опускает ниже городской канализации. А сам растет в своих глазах, думает про себя: значит, могу! Так же и на воле. Почему начальники кричат на подчиненных? Самоутверждаются. И не надо говорить, что это стиль руководства. Это стиль самодурства. И такие начальники-дураки — по всей России. В обычной жизни они самоутверждаются, как в тюрьме. Оказывается, смог! И здесь тоже зыбкая грань. Он уже переступил черту — унизил кого-то.

— Были у вас по работе случаи, о которых не зазорно вспомнить?

— Честно говоря, затрудняюсь ответить.

— Например, раскрыли запутанное уголовное дело?

— Не знаю… чего-то яркого по работе особенно-то и не было. Оно как в жизни: если человек всю жизнь делал зло, а потом вдруг сделал что-то доброе, так он запомнит это, скажет потом, что, вот, был случай, помог кому-то. И он будет гордиться. А вот я в жизни споткнулся.

— Жалеете о том, что случилось?

— Да.

— Это раскаяние?

— Ну… не совсем. Но в церковь хожу. Пять раз в неделю. На службу.

— Где? В колонии?

— Да, здесь есть молельная комната. И я уже три года состою в православной общине колонии.

— Много вас там человек?

— Ходит сорок осужденных.

— Что это вам дает?

— Какую-то внутреннюю гармонию. Я вообще стараюсь это не выставлять. Поначалу завистники говорили, мол, хожу в церковь для того, чтобы потом помиловку писать. Да нет, конечно, не для этого. Посещающий церковь становится добрее. Я не стараюсь свою голову загружать тяжелыми мыслями, потому что в зоне такая атмосфера: что-нибудь попадет в голову — порвет от злости. Само по себе это будет распалять. Она все равно где-нибудь вылезет, эта болячка.

Убийство после свадьбы

Жизнь вне общества. — По рекомендации тестя. — «Приходилось бить, но не сильно» — Первый суд. — Воровское братство. — Возвращение в милицию. — «Я держал ее за горло».

У бывшего милиционера М. за плечами бурная жизнь.

— Когда я устроился в милицию и в первый раз пришел на работу, там все подумали, что меня наконец-то арестовали. Потому что до этого у меня уже были две ходки в тюрьму.

Осужденный М.

— Мне кажется, случайностей в жизни не бывает. Поговорка о том, что по кому-то тюрьма плачет, — она, конечно, себя оправдывает. В тюрьму идут разными путями, но определяющий фактор у всех один — люди начинают жить вне общества. То есть наплевательски относятся к окружению и совершают такие же поступки — неважно, сколько он их совершит, пять или десять, но