Спецзона для бывших - Александр Викторович Наумов

а в чем помочь, как помочь, не знал: может, тот хотел за пивом сползать… Но факт: нормальный человек, вменяемый, он бы такого делать не стал никогда. Потом был суд, на который я пошел свидетелем. Вывозили меня в СИЗО. Дали им обоим одинаково, по шесть лет дополнительно к сроку, и отправили на особый режим. Ну а мне пришла бумага: поощрить меня. Благодарность объявили. В отпуск отправили.

— А что говорят в отряде по поводу попытки побега?

— Никто этих действий не одобряет. Зачем людям усложнять без того сложную ситуацию? Всех нас посадили, изолировали, все мы отбываем срок. Ну ладно, если у кого-то получается какое-то взаимодействие с администрацией. Люди понимают, что здесь свои законы. Нужно как-то выживать. И скажу так, что беспредела со стороны администрации здесь никто никогда не видел. Поэтому обстановка у нас в лагере нормальная, хорошая, спокойная. Дай бог здоровья начальнику колонии, я в душе этого желаю. От чего здесь бежать-то? Иванов, он сам проблемный. Да и второй осужденный, его подельник, такой же. А здесь, в зоне, каждый понимает, что удался бы побег, и сразу же последовали бы какие-то неукоснительные действия со стороны силовых структур. Действия по отношению к нам, остальным осужденным. Ну почему я должен страдать из-за какого-то дурака?

Вообще, попадая в зону, человек пытается соблюдать правила, диктуемые законом, в то время как на свободе легко нарушает закон. А почему? Здесь больше порядка, чем там, на свободе. Даже взять тюрьму. Вот сидит в одной камере много народу. И за любую провинность с человека спросят. Причем спросит не администрация, а в первую очередь те, кто с ним рядом сидит. Потому что проблемы — они никому не нужны. В тюрьме очень сильно развита коллективная ответственность. А коллективная потому, что человек здесь, в принципе, лишен всех прав. У него есть какие-то права, но такие минимальные, что человек боится и их потерять. Если кто-то накосячил в камере, допустим, решил повеситься, страдает вся камера. А зачем из-за этого гада страдать всем остальным? Никто этого не хочет. Я живу в камере спокойной жизнью, я сел и знаю, что буду сидеть, так я хочу как-то сохранить свое здоровье, свою нервную систему, выйти не дураком, сижу и книжечки читаю. И вдруг из-за какого-то гада я буду терпеть какие-то лишения? Это про тюремную систему я говорю. А закон… у нас он настолько резиновый. Раньше была статья про самоуправство. Под нее попадали разные бытовые ситуации. Допустим, произошло ДТП. Хлоп, кто-то кому-то в задницу врезался. И тот, в кого врезались, допустим, вытаскивает обидчика из машины, сажает в свою машину, грузит его на деньги. Раньше это было самоуправством. Сейчас же, произойди такое в наши дни, и с нашим любимым законодательством, да еще с палочной системой отчетности в МВД, ему навешают похищение человека, вымогательство и не знаю еще чего наплетут. Весь Уголовный кодекс соберут, чтобы посадить человека. Вот как в моем случае. Ладно, я не отрицаю, пусть был голимый грабеж. Это до семи лет. Потом сказали: разбой. Нож этот прилепили. Просто по беспределу воткнули. Ладно, пускай будет разбой. Но уж навешали там каких-то бандитизмов… Да нормальный человек послушает и скажет про меня: «Да он просто бандит!» Сразу оттолкнется от меня. Даже дело смотреть не будет, скажет: «Пускай сидит, бандит». Вот ярлык этот прилепили мне на всю жизнь. А за что мне прилепили этот ярлык? За то, что я два года в воздушно-десантных войсках отпахал? На эту родину… Их же, судей, защищая. Куда только не летал: и в Карабахе, и в Прибалтике был. В Москву в 1991 году вылетали…

Мало ли что случается в жизни. Мне потом как рассказали, у судьи дочку когда-то кто-то изнасиловал. Ну а я тут при чем? У нее-то, судьи, почему такое человеконенавистничество? Ко всем, кого судит. Если кого-то на машине задавили, то что же, теперь надо всех водителей отстреливать, а машины взрывать? Вот опять же коллективная система наказания… Почему я должен за кого-то страдать? Попал под конвейер. Судья уже изначально меня ненавидит, может, потому, что я — мужик. Хотя каких-либо насильственных действий в отношении женщины я никогда не совершал и не совершу. У меня существует определенный кодекс чести, через который я никогда не перешагну. В том, 1991 году, когда все население обокрали, мне было жалко пенсионеров, которые на гроб себе собирали, по тысяче рублей, а в финале у них эту тысячу забрали. Люди вообще без всего остались. Поэтому мне трудно относиться ко всему происходящему беспристрастно. Беспристрастие может быть только у машины. Вот если бы нас судили машины, в компьютер загрузили мое уголовное дело, и эта машина что-то отобрала — это был бы беспристрастный суд. Машина не может испытывать каких-то эмоций. Пока судят люди, у людей всегда будут эмоции. Кто-то улыбнулся судье, значит, человек вроде бы симпатичный. А вот этот не улыбается, сидит в своих мыслях, у него вроде вид суровый, так про него судья подумает: «А-а-а, вот он, негодяй, сейчас выведу его на чистую воду». И существует такое понятие как убеждение суда. Это ничем не обоснованное решение: «Суд из своих собственных убеждений решил…» Это убеждения, основанные на каких-то личных эмоциях. Я был уверен, когда шел суд, что получу свои четыре года. Да все были уверены. А зачитали приговор: девять лет.

— Какие сроки получили подельники?

— По десять-одиннадцать лет.

— У вас какое образование?

— Высшее. Я заканчивал Приборостроительный институт.

— По специальности приходилось работать?

— Никогда. Я заканчивал институт, уже когда в милиции работал, — звание нужно было получить, вперед как-то двигаться в плане карьеры. Я учился заочно… А в колонии много случайных людей, то есть много нормальных людей. Я даже скажу так: у меня круг общения с нормальными людьми в колонии шире, чем был на воле. Как у нас, у русских людей, говорят: мы можем быть нормальными только тогда, когда у нас плохо. Я вот когда на волю-то выходил — ездил в отпуск, смотрю и говорю: «Чего же вы злые-то все такие? Вот у нас в колонии ни у кого ничего нет, и мы добрее друг к другу относимся». Дальше я говорю: «Вот вы туда-сюда смотрите, завидуете: у этого соседа — машина, у другого — дача». Я просто уже отошел от того мира. И честно сказал: «Да как вы здесь живете?»

— Неужели в зоне спокойнее?

— Это зависит от круга общения. Вот у меня свой круг