Титаны Возрождения. Леонардо и Микеланджело - Дмитрий Александрович Боровков

неверии или, что по тому времени было то же самое, в отпадении от христианской веры возбуждались против него уже при его жизни и были определенно отмечены первой его биографией, написанной Вазари. Во втором издании его биографии, вышедшем в 1568 году, Вазари выпустил эти примечания. Нам вполне понятно, что Леонардо, зная чрезвычайную чувствительность своей эпохи к религиозным вопросам, воздерживался в своих записках прямо выражать свое отношение к христианству. Как исследователь, он нисколько не поддавался внушениям Священного писания о сотворении мира, он оспаривал, например, возможность всемирного потопа и считал так же уверенно, как и современные ученые в геологии, тысячелетиями.

Между его “пророчествами” есть много таких, которые должны бы оскорблять тонко чувствующего христианина, как, например, о поклонении святым иконам: “Говорить будут с людьми, которые ничему не внемлют, у которых глаза открыты, но ничего не видят; они будут обращаться к ним и не получать ответа; они будут молить о милостях того, кто имеет уши и не слышит; они будут возжигать свечи тому, кто слеп”.

Или о плаче в Страстную пятницу: “Во всей Европе многочисленными народами оплакивается смерть одного человека, умершего на Востоке”.

Об искусстве Леонардо говорили, что в его фигурах святых исчез последний остаток церковного догматизма, что он приблизил их к человеческому, чтобы воплотить в них великие и прекрасные человеческие чувства. Мутер восхваляет его за то, что он победил декаданс и вернул человечеству право иметь страсти и радостно пользоваться жизнью. В записках, где Леонардо углубляется в разрешение великих загадок природы, не отсутствует выражение восхищения перед Творцом как последней причиной всех этих чудесных тайн, но ничто не указывает на желание закрепить свою личную связь с этим могущественным божеством. Афоризмы, в которые он вложил глубокую мудрость последних лет своей жизни, дышат смирением человека, который подчиняется необходимым законам природы и не ждет никакого облегчения от благости или милости Бога. Едва ли можно сомневаться, что Леонардо победил как догматическую, так и личную религию и своей работой исследователя очень отдалился от миросозерцания верующего христианина»[226].

Не обошел стороной этот сюжет и Нойманн, который, комментируя записанное в Атлантическом кодексе высказывание Леонардо о том, что «интеллектуальная страсть движет нашими чувствами» (fol. 358v), считал, что он «ставил перед собой задачу не только подавить и сдержать мир желаний и не только сублимировать все виды энергии на высший план, но также и перегруппировать их таким образом, чтобы доминирующей стала подлинная энергия, которую Леонардо определил как “страсть духа”. Ибо дух является истинной “движущей силой” человеческой души.

Мифический сын-герой – это сын не только девы-Матери, но и духа-Отца, оплодотворившего ее. Эта “мифологическая ситуация”, которая у Леонардо (как и во всех творческих людях) принимает форму поиска “истинного отца”, духа-Отца, как правило, ведет к двум взаимодополняющим событиям: “убийству коллективного отца”, то есть к отказу от ценностей того времени, в котором живет герой; и к открытию неизвестного Бога.

У Леонардо убийство отца выразилось в его радикальной антиавторитарной, антисхоластической и антирелигиозной позиции, которая была настолько непоколебимой, что люди того времени считали его человеком “подозрительным” и даже ошибочно полагали, что он придерживается антихристианских взглядов. “Любой, кто в споре ссылается на авторитеты, пользуется не интеллектом, а памятью”, – писал он. Полностью понять значение этих слов можно только в том случае, если принять во внимание, что в его время наука и медицина покоились на авторитете античных ученых, а фундаментом всей религии Средневековья был “авторитет” Библии и ее толкований. Можно не сомневаться в том, что, протестуя против этого, Леонардо следовал внутреннему зову, который частенько звучал в нем в те времена. Но опасная близость этих мыслей к ереси была одной из причин, по которой он записал их зеркальным письмом и никому эти записи не показывал».

Далее Нойманн переходит к анализу материала, рассмотренного Фрейдом: «Часть его еретических мыслей скрыта в составленных им загадках. Вот одна из них: “По всей Европе все великие народы плачут о смерти одного человека, умершего на Востоке”. Отгадка: “Плач на Великую пятницу”. Или (это было еще до Реформации) его загадка о поклонении образам святых: “Люди говорят с людьми, которые их не слышат; глаза которых открыты, но не видят; люди обращаются к ним и не получают ответа; они просят милосердия у того, у кого есть уши, но он не слышит; они предлагают свет слепцу”.

Эти слова можно считать иконоборческими, тем более что они звучат из уст художника, рисовавшего мадонн и святых. Они не менее революционны, чем загадка о церквях и монастырях: “Много есть таких, которые отказались от трудов и от скучной и бедной жизни, и богато живут в роскошных домах, утверждая, что таким образом они стали угоднее Богу”.

Антиавторитарная позиция героя, миссия которого состоит в первооткрывательстве, обусловлена архетипически и не является (как это пытается доказать Фрейд) следствием детства Леонардо, история которого с самого начала представлялась неправильно. Фрейд пишет: “У большинства человеческих существ (как в первобытные времена, так и сейчас) потребность в разного рода авторитетах настолько сильна, что в случае критики какого-либо авторитета их мир начинает рушиться. Только Леонардо мог обойтись без авторитетов; но он не был бы на это способен, если бы в первые годы своей жизни не научился обходиться без отца”.Как это часто бывает у Фрейда, суждение, неверное на персоналистическом плане, является верным на плане архетипическом. Герой не знает своего духа-Отца, своей внутренней “духовной” реальности, “ветра”, оплодотворяющего богиню. Он “все” воспринимает через мать, которая, будучи “Великой Матерью”, содержит в себе также мужские и духовные аспекты. Этот комплекс присутствует и у нормально развивающихся детей, по крайней мере в западном мире Ребенок постепенно освобождается от изначального отношения к уроборической Великой Матери, единый мир которой поначалу разделяется на противоположные миры, в которых доминируют, соответственно, архетипы отца и матери, а потом превращается в патриархальный мир, в котором доминирует архетип отца. Но у “героя” этот комплекс принимает другую форму. Отчуждение от своего реального отца и мира, который он представляет, приводит героя к “поискам” своего “истинного отца”, духовного авторитета, от которого он, в сущности, и произошел»[227].

Тем не менее отрицание авторитетов не было равнозначно отрицанию теории. Достаточно вспомнить, как скептично Леонардо относился к «абстрактной», как ему казалось, манере рисования Боттичелли или привести высказывание из Парижского кодекса G, которое гласит, что «влюбленный в практику без науки – словно кормчий, ступающий на корабль без руля или компаса; он никогда не уверен, куда плывет. Всегда практика должна быть воздвигнута на хорошей теории –