Жестокие мили - Гей Сэлисбери

Чтобы составить упряжку, требуется время и умение: каждая собака отбирается по скорости, силам и аллюру. Собак учат командам, означающим направление, учат двигаться и думать как одно целое. Но у каждого животного свой характер, и их нелегко заставить работать вместе.

По большей части собак запрягали парами, по одной с каждой стороны главной постромки, прикрепленной к передку нарт. За вожаком шло несколько пар «пристяжных» собак, ближе всего к саням находились самые большие и сильные собаки в упряжке. Нарты обычно делались из древесины пекана и березы и достигали 2,7–4,2 метра в длину. Для большей маневренности их связывали ремнями из сыромятной кожи, а на передке крепился изогнутый кусок дерева, который наподобие бампера защищал нарты от росших по бокам тропы кустов и деревьев. Если погонщик, обычно стоявший на полозьях позади саней, вез тяжелый груз или поднимался в гору, он мог помогать собакам, отталкиваясь одной ногой, как на самокате, или подталкивать нарты сзади.

Большинство жителей Нома имели свои собственные упряжки, так что на улицах собак было больше, чем людей, и их вой, известный как «хор маламутов», можно было постоянно слышать по ночам. Владельцы хвастались своими упряжками и подробно рассказывали о храбрости и уме вожаков. Они готовы были подраться с любым, кто отважился бы критиковать их верных товарищей, и бились об заклад, чья собака самая сильная, быстрая и ловкая. Осенью 1907 года Альберт Финк, Скотти Аллан и несколько их друзей учредили Кеннел-клуб Нома с целью организовать гонку собачьих упряжек. В течение нескольких недель Финк и его товарищи тщательнейшим образом разрабатывали маршрут соревнования. 408-мильный кольцевой маршрут должен был служить проверкой характера, ума и выносливости собак и погонщика. Трасса проходила по ледяным торосам Берингова моря, поднималась в горы, шла по тундре и по продуваемой всеми ветрами Долине Смерти.

Гонки получили название «Всеаляскинский тотализатор», и жители Нома, уставшие от однообразия нескончаемой зимы, с энтузиазмом приветствовали эту идею. Они не жалели ни времени, ни денег на подготовку к первым гонкам. Гонки состоялись в апреле 1908 года и имели такой успех, что стали ежегодными вплоть до 1917 года, когда им помешала война.

«Всеаляскинский тотализатор» преобразил отдаленный город. Каждый апрель в Номе начиналось бурное празднество. В первые несколько лет большинство состязаний выигрывал Скотти Аллан. Но тут в игру вступили старатели с полуострова Сьюард, и скоро каждый владелец собачьей упряжки мечтал о том, чтобы выиграть приз в несколько тысяч долларов. Каждый год новости об этом состязании распространялись по всей Аляске и по штатам, и Ном, ставший «собачьей столицей мира», снова замелькал в заголовках газет. Нигде в мире не было подобных гонок. Как было написано о них в официальной брошюре соревнований, «они на голову превосходят любые состязания, где и человека, и зверя испытывают на выносливость».

С кончиной «Всеаляскинского тотализатора» Ном зажил тихо и мирно. К 1925 году его население заметно уменьшилось по сравнению с первыми годами после отъезда «струсивших». Случались здесь и штормы, и пожары, а война привела к инфляции, которая в три раза удорожала добычу золота. В городе осталось всего 975 белых и 455 эскимосов и метисов.

Золото оставалось основной отраслью экономики Нома, но теперь его добыча контролировалась компанией «Хаммон консолидейтед голд филдз», многопрофильной корпорацией из Штатов. Роскошь дней «золотой лихорадки» и восторг эпохи гонок исчезли, и множество домов в городе стояло пустыми или ветшало и разрушалось. В тундре и вдоль берега ржавело старательское снаряжение.

Однако по чисто аляскинским меркам Ном был большим и суматошным поселением. Лула Уэлч, приехав сюда вместе с мужем в 1919 году из лагеря Кэндл-Майнинг на северной стороне полуострова Сьюард, пришла в восторг. «Он такой большой и светлый, ну прямо Нью-Йорк», – сказала она.

В первый раз за двенадцать лет Уэлчи увидели электрический свет. В 1907 году, сойдя с борта «Виктории» на берег в Номе, они обосновались на северо-востоке Аляски. Кертис и Лула направились прямиком в лишенный каких-либо удобств, удаленный от моря золотоискательский лагерь Каунсил, где доктор Уэлч купил частную практику через несколько месяцев после того, как их клиника в Окленде была разрушена сан-францисским землетрясением. Они собирались остаться здесь на год, но пробыли восемь лет. Уэлч работал на переносном операционном столе в больнице на три койки при свете керосиновой лампы. Затем в 1915 году супруги перебрались в Кэндл, еще более отдаленный и менее цивилизованный поселок.

Ном означал для них новое, роскошное начало. Здесь были собственная еженедельная газета «Ном нагит», пекарни, два ресторана, библиотека, контора судебного исполнителя и кинотеатр. Работали ювелир и портной. Несмотря на отдаленное положение города и ветхость домов, спектр услуг был широк, а его жителей отличал своего рода космополитизм. В Номе легко приживались чужаки и неудачники. Дети брали уроки пения, а их родители ставили пьесы и танцевали в Игл-холле и Холле Арктического братства. Это напоминало связанную тесными узами островную общину.

В Номе процветал дух сотрудничества и добропорядочного гражданства, что может показаться удивительным, если вспомнить его бурное прошлое. Казалось, у каждого гражданина есть некие моральные обязательства, к которым он относится очень серьезно. Дороги поддерживались в порядке главным образом силами волонтеров, которые проверяли, чтобы деревянные столбы вдоль трассы были на месте, а вдова Раттенберг, портниха, сшила красные флажки, которыми размечали путь для старателей, идущих к месту земляных работ. Владельцы магазинов всегда держали печи натопленными, на случай если путешественнику нужно будет согреться, а доктор Уэлч лечил своих пациентов вне зависимости от того, могли они заплатить или нет.

Место, где был построен город, оставалось неприветливым, но Ном функционировал, как и любой другой американский город в 1920-х годах. Заседания школьного комитета проходили со множеством споров и городские ссоры то и дело вспыхивали по разным поводам. Жители прекрасно знали, сколько угля, еды и лекарств им нужно на зиму. Они знали, чем прикрыть замочную скважину, чтобы не задувало во время метелей, как вызвать доктора, если заболели дети. И у жителей Нома возникло чувство безопасности, увы, иллюзорное, поскольку отдаленность города могла легко превратить обычный кризис в катастрофу. И если бы вдруг внезапно изменилась погода, или случился пожар, или затонул корабль с грузом, они могли бы увидеть и обратную сторону медали.

Вспышка эпидемии

Доктор Уэлч помнил каждый год по тому, кого ему приходилось лечить и как проходило выздоровление. Как-то летом распространилась инфекция, которую разносили комары; в другой год было множество не очень опасных ран в лагерях старателей. Забыть пандемию гриппа не мог ни один врач, хотя Уэлчу повезло – он застал в Номе только ее конец. Тогда он ощутил бессилие медицины, и многих ему спасти не удалось.

А в этом году, после ухода «Аламеды», одно заболевание тонзиллитом следовало за другим, считая и странный случай с малышом-эскимосом из Холи-Кросса. В то утро, 24 декабря, у него появился еще один пациент. Семилетняя девочка, Маргарет Солви Эйд, у нее сильно болело горло и была небольшая температура. Уэлч подумал, что у нее, возможно, фолликулярный тонзиллит, но мать не разрешила осмотреть ребенка. Отца не было дома, он уехал далеко – за пределы Аляски – в деловую поездку.

Велев девочке оставаться в постели все праздники, Уэлч отправился через весь город к себе домой. Вот уже несколько недель в витринах магазинов на Франт-стрит красовались рождественские подарки: коньки и санки, куклы и конструкторы. Но у Уэлча был настолько трудный день, что ему было не до праздника.

Другие жители города находились в более веселом расположении духа. Что ни говори, это было особое время года – канун Рождества, когда почти все 200 детей города заполняли похожее на пещеру деревянное здание Игл-холла. Ном изо всех сил старался устроить настоящий праздник, с наряженной елкой и подарками, и, несмотря на то что до ближайшего вечнозеленого дерева надо было ехать девяносто миль, двухдневная поездка к северо-востоку, в окрестности деревни Уайт-Маунтин, совсем не считалась за подвиг. Волонтеры из числа жителей города пускались в путь на собачьих упряжках, вооруженные топорами и пилами, они привозили одно маленькое деревце для больницы, другое – для школы, а третье ставили на Барракс-сквер. Но лучшую елку оставляли для празднования Рождества в Игл-холле.

Елка стояла в центре, «поблескивая мишурой, освещенная лампочками», а с балкона свешивались красные и зеленые гирлянды из креповой бумаги. Хор из эскимосской церкви прошел между рядами со свечами в руках – эскимосы пели рождественские гимны на родном языке, а другие дети вышли на сцену и сыграли историю Рождества. Ближе к концу представления все услышали легкий перезвон колокольчиков, и вскоре тяжелые двойные двери Игл-холла распахнулись. Появился начальник пожарной команды Конрад Йенни в костюме Санта-Клауса. Он правил двухместными санями, которые тащили два резвых северных оленя, украшенные красными и зелеными помпонами и серебряными колокольчиками. Йенни выпрыгнул из саней, поднялся на сцену и раздал подарки. После этого он снова исчез в ночи.