Волчье племя - Олег Поддубный

— Да, весьма любопытно, — согласился Шторм.

Он сразу вспомнил ту стаю волков, от которой ему пришлось ретироваться домой, и как потом из окна своей квартиры он наблюдал за человеком, уводящим за собой стаю. От воспоминаний о пережитом ужасе по его телу пробежала дрожь.

— А вы разговаривали на эту тему с охотниками, Петр Алексеевич? — поинтересовался он.

— Со многими разговаривал, но никто ничего вразумительного мне так и не сказал, — грустно ответил Смольников. — Ваш ветеринар и смотритель за питомником Тоцкий заявил, что все убийства — это проделки росомахи, а другие охотники опровергают его предположение. Говорят: росомаха настолько осторожный зверь, что и близко не подойдет к человеческому жилью. Вот и не знаю, кого слушать, приходится самому до всего доходить!

«Тоцкий! Этот может наговорить!» — подумал полковник.

— Вы знаете, Петр Алексеевич, — сказал он, — я полагаю, дружки Золотого могли стать жертвами заказного убийства из-за внутренних разборок между собой. Это не исключено.

— Вот я и хочу не только ознакомиться с личным делом Золотого, но и поговорить с ним самим. Может быть, этот разговор прольет хоть какой-нибудь свет на смерть его дружков. Или хотя бы на их деятельность.

— Боюсь, ни Золотого, ни Каравайцева, обещавшего вам копию с личного дела Седых, вам не увидеть.

— Почему?

— Потому что наших сотрудников убил Золотой, и он сейчас в бегах!.. Мы предпринимаем усиленные попытки отыскать его и тех, кто с ним бежал, — холодно ответил Шторм. — А Каравайцев заключен под стражу: он подозревается в организации побега и содействии бандитам, убившим наших сотрудников!.. Хотя копию с личного дела Седых я, думаю, смогу вам дать для ознакомления.

У Смольникова от изумления вытянулось лицо.

— Не может быть! — только и сказал он.

— И мне до сих пор не верится, Петр Алексеевич, — со скорбным видом произнес Шторм. — Каравайцев считался у нас лучшим работником, и вот те на!.. — развел он руками.

— Значит, теперь мы можем вместе искать Золотого?

— Если есть желание, то пожалуйста, — равнодушно бросил Шторм. — А кроме ваших домыслов, Петр Алексеевич, больше нет никаких намеков на то, что люди погибли в результате заказных убийств? Я имею в виду обученных волков, — снова вспомнил волчью стаю полковник.

— Больше никаких намеков, Алексей Николаевич, — уныло ответил Смольников. — Правда, есть любопытная деталь, которая не дает мне покоя: найденная шерсть в руке одного из убитых. Понимаете, Алексей Николаевич, она за очень короткий срок поменяла свой цвет, и эксперты сейчас не могут точно сказать, какому животному принадлежал этот клок шерсти.

Перед глазами Шторма сразу встали вольеры кинологического питомника, где он увидел пегих собак, от которых Тоцкий его ревностно отогнал. Сомнений нет, Смольников ведет речь именно об этих животных. «И как он недалек от них, — с иронией подумал он. — Плохо только, что его черти сюда принесли!» И тут же пожалел, что минуту назад так необдуманно позволил Смольникову участвовать в поисках Золотого, ведь именно сейчас ему не нужны никакие «хвосты»!

— Вот черт! — непроизвольно вырвалось у него.

— Что с вами?

— Да, о любопытной детали вы рассказали, Петр Алексеевич, — сообразил Шторм, что ответить.

— Я отослал в областную лабораторию шерсть, — с надеждой проговорил Смольников, — может быть, им удастся установить вид животного, и тогда полегче будет.

— В этом случае, конечно, вам было бы легче искать подлинных виновников, — согласился полковник. — А когда должны быть готовы результаты экспертизы?

— Вижу, и вас заинтересовало! — улыбнулся следователь.

— Безусловно!..

У Шторма зароились мысли по поводу подлинной кинологической и ветеринарной деятельности Тоцкого. У него в голове не укладывалось, что такой тщедушный человечек мог быть так разносторонне развит. Он решил не торопиться с выводами, а навестить ветеринара в больнице и откровенно обо всем поговорить.

«Ведь Смольников может выйти по цепочке через Золотого и Тоцкого даже на меня, — подумал Шторм, — а этого допустить нельзя».

Глава 2

Проводив Смольникова и договорившись с ним о дальнейшем сотрудничестве, начальник колонии отправился в штрафной изолятор. Дежурившие там прапорщики сразу сказали, что допрос Каравайцева уже ведется капитаном Малышевым.

Малышев встретил начальника возбужденно и даже немного агрессивно. В правой руке он держал резиновую дубинку со вставленным в нее гибким стальным стержнем. Рубашка у него на груди и спине была мокрой, а по лицу стекали крупные капли пота.

— Эта сволочь, Алексей Николаевич, ни в чем не хочет признаваться! — яростно сообщил он. — Может быть, его к блатным бросить?!

Они из него в два счета вермишель сделают!..

А у меня уже рука отваливается, Алексей Николаевич!..

Увидев окровавленную дубинку в руках Малышева, Шторм молча прошел в раскрытую камеру-одиночку, где к оконным металлическим жалюзи, именуемым на жаргоне «лапшой», был подвешен наручниками Каравайцев. Он увидел своего начальника.

— А!.. Это вы!.. — едва слышно прошептал он. — Неужели вы и вправду думаете, что заниматься подготовкой заключенных к побегу мог я, Алексей Николаевич?

Присев на бетонный стул посреди камеры, Шторм поднял на него глаза и цинично заметил:

— А как еще прикажете думать, Вячеслав Иннокентьевич? Все улики против вас!

— Да какие, к черту, улики?! — хрипло простонал капитан. — Вы что, с ума все посходили?! Какие, к черту, улики?!

— Я уже сегодня о них говорил и не намерен повторяться! Вы будете говорить?.. Я вас спрашиваю! — повысил голос Шторм.

— О чем?! Чего вы добиваетесь?

— Правды! — процедил сквозь зубы Шторм. — И только правды!

Каравайцев измученно усмехнулся и слабо пошевелил губами:

— Не там ищете. Идиоты!

Малышев подскочил к нему и стал наносить удары дубинкой. Выждав, пока они прекратятся, Шторм поднялся с бетонного стула и подошел к Каравайцеву вплотную.

— Вячеслав Иннокентьевич, повторите признание, которое вы сделали в моем кабинете, и ваши мучения прекратятся. Или вы хотите, чтобы Малышев продолжил?

Каравайцев беззвучно пошевелил губами.

— Что? Не слышу!

— Теперь я понимаю, кто вы и чего добиваетесь. Сволочь! Оборотень! — почти выкрикнул он последние слова.

— Продолжайте, Владислав Николаевич, — обратился Шторм к Малышеву, — а если он и дальше будет упорствовать, то составьте протокол допроса сами. В строевой части ДПНК есть документы с его подписью, так вы скопируйте ее и поставьте в протоколе допроса под его показаниями и последней строкой: «С моих слов записано верно и мною прочитано». А его в расход! — показал он руками крест. — Потом обо всем мне доложите!..

* * *

Тоцкий, прежде чем уехать в больницу, завернул к себе в питомник, где его встретил напуганный утренними событиями Камил. Будучи когда-то заключенным, он прекрасно знал, что сейчас делалось в лагере, и очень боялся, что оперативники могут заподозрить его в причастности к побегу. Он метался по питомнику, не зная, что делать с оставшимся оружием, спрятанным в мастерской Тоцкого, ожидая с минуты на минуту оперативников с обыском.

Когда прозвучал резкий звонок у входной двери, он даже присел от испуга, но, открыв дверь и увидев Тоцкого, чуть не запрыгал от радости.

— А я уже думал, за мной пришли, — признался он. — Как там Золотой, Стае? Что-то они раньше времени шухер подняли? А с тобой что случилось? — увидев согнутую в локте руку Тоцкого, удивленно спросил он. — Ты чего хромаешь?

— Долго рассказывать, Камил, — торопливо сказал ветеринар. — Сейчас времени нет! Потом расскажу. Ты вот что… Закройся и никого не впускай, а на входной двери приклей записку, что я в больнице. Понял?

Камил послушно кивнул.

— Думаешь, Стае, они могут с обыском к нам нагрянуть?

— Все возможно, Камил! — тяжело вздохнул Тоцкий. — Мы сейчас как-то нехорошо попрощались со Штормом, вот я и решил заглянуть сюда, чтобы предупредить тебя. Возьми лопату, вскрой полы в моей мастерской и закопай под ними оставшееся оружие, а завтра отправляйся к Ловчему.

— Что ему передать?

— Передай, что я в больнице и чтобы он отыскал Золотого с его братвой, пока менты их где-нибудь в тайге не расстреляли. Да! И чтобы он ко мне не наведывался, пока шумиха в лагере не уляжется! Не забудь накормить перед уходом к нему Цезаря с Агатой, — напоследок бросил Тоцкий.

После его ухода Камил сразу бросился исполнять приказания своего покровителя. Сначала он приклеил на входной двери записку, а потом, аккуратно подняв с помощью гвоздодера полы в мастерской, выкопал в земле глубокую яму и, завернув оставшееся оружие в холщовые мешки, сложил в нее. Закопав оружие и выровняв землю, Камил снова уложил половые доски и поставил экспонаты чучел на старые места, так что мастерская приняла свой прежний вид. Вроде бы опасаться уже и нечего было, но он чувствовал себя неспокойно.