Женщины. Любовь коротко - Михаил Михайлович Жванецкий

сына, слышите – тишина, весна кончилась.

Женщина, которую я не в силах убедить

Ты – женщина, которую я бессилен убедить.

Как ты можешь мне быть близкой – женщина, которую я бессилен убедить.

Я говорю, говорю, говорю.

А ты молчишь, уверенная в своей правоте, женщина, которую я не в силах убедить.

Разве я прощу тебе это.

Я же муж твой.

Как же я люблю тебя, женщина, которую я не в силах убедить.

Как же нам жить вместе, когда то, за что я люблю тебя, так непреодолимо.

Сколько раз ты плакала, пытаясь убедить меня.

Сколько раз я напивался, видя тебя там же, где оставил.

– Зачем ты ломаешь меня, – говорила мне женщина, которую я не в состоянии убедить.

И не в силах заставить.

Закончились слёзы.

Только мой голос и твоё молчание, женщина, которую я не в силах убедить вернуться ко мне.

Мать и дочь

– Кого слушать, – сказала она, показывая на меня пальцем, – вот этого лысого, что ли? Вот этого старого?

– А сколько мне, как, по-вашему? – пробормотал я, дико краснея.

– Да лет сорок.

Моё лицо горело.

– Да. Почти. Тридцать девять, – пробормотал я.

– Что он мне расскажет? – кричала она. – Что надо быть честной, порядочной? Родителей уважать? Что он мне расскажет? Кого вы привели? Я живу, с кем хочу.

– Почему она грубит уважаемому человеку? – закричали все. – Пусть извинится!

– Я? – закричала она. – Я ещё ничего не сказала. Вы мне ещё пятидесятилетнего приведите нотации читать!

И что было глупо – я обиделся.

Ещё глупей – я с ней перестал разговаривать.

И что глупее глупого – я уже старше, чем она могла себе представить.

Её дочь уже такая, каким был я.

И мы уже с дочкой разругались, когда она что-то такое же сказала насчёт моего возраста.

Нечистая сила

Мне тут приснился бес…

Я думала, он маленький, зелёный, рогатый, четвероногий.

А на самом деле он имеет вид человека.

Ни за что бы не догадалась.

Вот какой он, оказывается.

Но видно, что сволочь.

Видно.

То есть улыбается, конечно, вежливый.

И деньги у него есть.

И дети у него есть.

И одет, конечно, с иголочки.

Галстук классный, туфли «Балдинини».

Сорочка голубая, галстук вишнёвый, костюм тёмно-синий, видимо, по заказу.

Носочки чёрные.

Но с искрой.

Часы вроде бы «Ролекс» или «Полёт», но золотые, точно.

Очки тёмные.

Хотя было темно.

Я даже спросила:

– Вы меня видите?

Он сказал:

– Насквозь.

Фигурка, – говорит, – у вас классная.

У меня платформы были на длинных таких шнурках вокруг ноги.

– Супер, – говорит. – Итальянские? «Балдинини»?

– Точно, – говорю.

Не… Мужик он, конечно, мировой. Нет, сволочь. Это точно. Ну вот видно.

Но парфюм – супер.

Как вошёл – так аромат.

Я спрашиваю:

– Что за марка у вас парфюма?

– «Живанши», Италия.

Класс. И перстенёк с печаткой – в бриллиантах.

Да, и чёрный шарф-кашне.

Так классно по обе стороны…

Но сволочь.

– Вы, – говорит, – за деньги со мной будете?

Я так шутливо говорю:

– Смотря сколько денег.

Он говорит:

– Пять тысяч.

Меня аж передёрнуло:

– Рублей, что ли?

– Баксов, – сказал он.

– Что? Прямо здесь? Блин!

Короче, возмутилась я.

А он:

– Здесь и сейчас.

Ну, думаю, тот ещё тип.

– Так люди вокруг.

– А никто не увидит.

Слушайте! Вы не поверите.

Все ходили вокруг, чуть не наступали.

Пол кафельный там, фойе Большого театра.

Зима, пол ледяной, там снег натаял. Лужи.

И никто ничего не видел, не слышал.

Он, конечно, сволочь.

И как мужик – дерьмо.

Деньги в конверте по одному, по пять баксов.

Я сижу на полу, считаю.

И тут все начали на меня орать.

Толпа, все с улицы – в гардероб.

Я ору:

– Не сбивайте!

Опять начинаю.

Он стоит, смотрит, с перстнем своим.

Ненавижу!

Я так ему в лицо:

– Ненавижу тебя, гад! Сейчас как перекрещу!

А он говорит:

– Десять тысяч за второй раз.

Я аж задохнулась:

– Опять здесь?

– А где же? У тебя же квартиры нет?

Ну, сволочь! Опять, говорю, на ледяном полу? Ну, я второй раз уже шубу подстелила.

Народ опять не видит.

В общем, это всё лирика…

Что было дальше, никогда не догадаетесь.

Он рублями рассчитался.

По пять, по десять.

И мелочи килограмма два.

Пересыпал в шубу.

С ума сойти!

Я кричу:

– Я пересчитаю!

Он говорит:

– Пересчитывай. Я подожду.

А тут второй звонок.

А я считаю, не даю ему уйти.

Народ орёт, топчет эти рубли.

Я уже по весу, по толщине пачки меряю.

– Подонок, – слёзы глотаю и пересчитываю и – в мешок из шубы.

А там посол Франции, что ли, с женой.

Подняли меня и на улицу выбросили…

И тут этот подонок.

Ну, как пиявка прицепился.

– А за пятнадцать тысяч будешь третий раз?

– На улице, что ли?

– Нет! Прямо на сцене. Тут рядом Малый театр.

Ну, как говорила. Где два раза, там и третий.

На сцене оказалось лучше всего. Тепло. Пьеса про любовь. Так что повезло.

Не скажу точно, но вроде они нас видели.

Потому что такие аплодисменты в конце!..

Я аж растрогалась и прямо эту гадину поцеловала…

А он, сука, опять за своё.

Никогда не догадаетесь.

Рассчитался белорусскими рублями-зайцами.

Это килограмм сто этих рублей.

А у меня правило – пересчитывать на рабочем месте.

Короче, занавес давали раз пять.

Народ одурел:

– Браво! Бис!..

Я считаю и говорю ему:

– Ну чего? Публика просит!

Он говорит в зал:

– Всё. Теперь поняли? Вот вам современная драматургия. Приходите завтра. Мы это всё вам сначала сыграем.

На «вы» сразу перешёл, паскуда.

Попрощалась я.

А выйти не могу.

Руководство театра – заслон. В штат, аншлаг и тележку.

Толпа ревёт.

Я эти белорусские завернула.

Без туфель.

На такси…

Думала – на утро одни салфетки…

Меня же предупреждали…

Нет!

Всё правильно.

Пять, десять и сто килограмм.

Я так и думаю: если мужик хороший, то сволочь.

Если без денег, то кому ты нужен?

А я теперь в штате.

Играю раз в неделю.

Но допоздна!

Подруга – костюмером.

Мэр квартиру обещал.

И эта сволочь домой повадилась.

Влюбилась, нечистая сила.

Рассчитывается духами – бочку прикатил «Живанши».

Ведро крема…

Ну и подтяжку мне сделал бесплатно.

Гурченко Л.М

Людмила Марковна Гурченко!

Она как вошла в наши души в 50-х, так всё ворочается, ворочается.

Всё больше места занимает.

А какой юмор, Господи, если бы она могла смеяться!

Но она боится морщин: «Жванецкий! Ху-ху-ху. Уйдите!