Совдетство. Книга о светлом прошлом - Юрий Михайлович Поляков

подумают – капризы, прикрикнут, я покорно встану и рухну на пол. Сначала решат, просто дурачусь, потом забеспокоятся, вызовут неотложку, и седой врач с грузинским акцентом тихо констатирует, ощупав мои холодные ватные конечности:

– Ваш племянник никогда больше не сможет ходить!

– Боже, что я скажу Лидке! – воскликнет тетя Валя, хватаясь за сердце. – Она меня проклянет!

– Как же так, Пцыроха, что ты с нами делаешь? – прошепчет Башашкин, пряча глаза, полные слез.

А я буду лежать, как Николай Островский, носом вверх, и думать, осмысливая свою недолгую жизнь, потом потребую бумагу, перо и сочиню книгу, которая меня прославит. Пройдет немного времени, и в Кремле мне вручат Ленинскую премию, как писателю Смирнову – он сочинил повесть о Брестской крепости и ведет на телевидении передачу «Подвиг»: выставив вперед сцепленные в замок большие руки, задушевно рассказывает о неизвестных героях Великой Отечественной войны.

В зал с колоннами меня ввезут на каталке, все уважительно зашепчутся: ах, такой молоденький, а уже инвалид и лауреат! На коляске, но уже с мотором, я буду ездить по библиотекам, чтобы отвечать на вопросы любознательных читателей, как писатель Волков, автор «Волшебника Изумрудного города». Ирма Комолова и Шура Казакова выпадут в осадок, увидев мой портрет в учебнике по литературе для 10-го класса! Однажды в мой в кабинет, сверху донизу заставленный собраниями сочинений, на цыпочках, чтобы не отвлекать меня от творчества, войдет Лида и тихо скажет:

– Сыночек, там тебя какая-то девушка спрашивает, студентка…

– Кто такая?

– Зоя. Она говорит, вы знакомы. В Новом Афоне вместе отдыхали.

– Что ей нужно?

– Хочет извиниться за что-то и подписать у тебя на память твою книгу.

– Скажи ей, что я сейчас в Америке в творческой командировке. И больше не пускай к нам на порог!

– Как скажешь, сыночек…

Умиротворенный будущей сладкой местью, я, кажется, снова задремал, но был разбужен Лариком. Прикрыв фингал моими черными очками, он сидел на краю раскладушки и держал на коленях маску, трубку, ласты, забытые мной на волнорезе.

– Жрать хочешь? – спросил он, вынимая из кармана чурчхелу.

– Нет.

– Ты где пропадал-то? Тебя Батурины обыскались, весь Афон прошерстили!

– Осматривал окрестности.

– А-а, понятненько: Отец Онуфрий, Обходя Окрестности Онежского Озера, Обнаружил Обнаженную Ольгу. «Отдайся, Ольга, Озолочу!» – «Отойди, Охальник Окаянный…» – запнулся он.

– Отдайся – Обвенчаемся… – подсказал я продолжение этой прошлогодней побасенки, привезенной мною сюда из пионерского лагеря…

– Черт, опять забыл! – Ларик никак не мог запомнить все слова на «О» и всякий раз огорчался. – Как там в конце?

– Онуфрий Обрюхатил Отроковицу. Она откусила отцу оный…

– Почему «оный»?

– По кочану.

– Ты чего взъелся? Скажи лучше спасибо! Чуть не сперли твои причиндалы, когда кипиш начался. Если бы не я…

– Спасибо!

– А чего ты козью морду строишь?

– Ничего!

– Ну и не возникай! Сам виноват! Устроил цирк с конями. Обделался со страху! Да если бы не мы, ты бы сейчас в обезьяннике сидел.

– С чего это?

– А с того это!

Из сбивчивого рассказа моего бывшего друга вырисовывалась такая картина. Едва я убежал, приехал Гурамишвили с тремя милиционерами. Злой как черт, он орал и грозился всех посадить. Оказалось, кто-то успел позвонить в райком и сообщить, будто у пятого волнореза утонул ребенок. Гурам пообещал: если кого-то заметят у дыры, сразу дадут пятнадцать суток, а если туда залезет несовершеннолетний, привлекут по полной родителей. Потом начальник стал допытываться, куда делся злоумышленник, то есть я. Как фамилия? Где проживает? Никто, кстати, не выдал. Отвечали мутно: какой-то приблудный пацан с приветом, вроде бы из Гудауты.

– В чем был одет? – пытал мильтон.

– В плавках.

– Еще какие приметы?

– Спина! – воскликнул кто-то в толпе, но, получив локтем в бок, заткнулся.

– Спина? Какая спина! Что у него со спиной?

– Загорелая… Узкая… Обычная… – раздались голоса курортников, проявивших коллективное недоверие к местной милиции.

– Идиоты! Разве это приметы?!

Тогда Гурам стал домогаться, с кем я пришел, кто меня надоумил полезть вовнутрь волнореза, – и почему-то сразу с подозрением уставился на братьев Чучба, так как испытывал к абхазам личную неприязнь. Но тут вмешался Гога и спокойно объяснил, что неустановленный подросток заплыл в дыру случайно, хотел поймать сидевшего там краба и застрял по неопытности, а благодарить за спасение надо бабушку Асмик. Старушку немедленно привели из дома, начальник долго тряс ей руку, обещая выдать почетную грамоту, и потом Ардавас увел его в дом, чтобы угостить абрикосовой чачей. Вскоре пригнали солдатиков с заставы, они разделись до трусов, выстроились цепочкой и, передавая друг другу большие камни из кучи, сложенной на краю пляжа, завалили лабиринт. У самой дыры стоял высоченный, под два метра, боец, и там, где нам было с ручками, ему едва доходило до груди. По совету строителя из Инты кладку укрепили, вбив в песок несколько арматурин, найденных на берегу, там чего только не валяется.

К обеду прибежал мужик из поссовета со свежим плакатом: «Использовать волнорезы не по назначению категорически запрещается! Штраф – 10 рублей». Когда спросили, почему такая невнятная формулировка, он ответил, что они там долго совещались и пришли к выводу: если написать: «Залезать в волнорезы категорически запрещается!», все именно этим и займутся. Проверено на практике и не раз.

– Ребята на меня сильно обиделись? – спросил я, забрав у Ларика чурчхелу, так как мне страшно захотелось есть.

– А сам как думаешь? Если бы ты не сбежал, тебе точно бы навешали! Что на тебя нашло?

– Не знаю. Надо мной очень смеялись? – с мукой уточнил я.

– Сначала смеялись, потом жалели. Яшка признался, что тоже назад выныривать боялся, но потом вспомнил, что он один у матери, отец их бросил, и сгруппировался. Милицию, кстати, не он вызвал, кто-то другой.

– А у меня брат есть… – зачем-то сообщил я.

– Знаю. Привози его снова сюда! Пусть погреется, фруктов поест. Чего в Москве сидеть!

– Привезу. А тетя Валя очень волновалась?

– Очень! Весь валидол съела. Башашкин тоже на тебя сначала жутко злился, а потом переживал, что слишком сильно тебе по жопе дал.

– Копчик до сих пор болит. А Зоя? Она про меня что-нибудь говорила?

– Ну, как тебе объяснить…

– Как есть.

– Сказала, что презирает трусов. Я, кстати, чуть не засыпался, хотел снять очки, но вспомнил про синяк. Ладно, не психуй! Посмотрим завтра, какая она сама смелая.

– А что будет завтра?

– Гога поведет ее к Симоновой пещере. И мы там будем.

– Она с ним не пойдет!

– Пойдет! Он ее уже лапал. Говорит, для нормального подогрева надо бы еще дня два-три: танцы-манцы-обжиманцы. Но он боится, что