Жестокие чувства - Агата Лав

щеки, – все, что ты скрывал от Лебедева, уходит. Растворяется. Стирается навсегда.

Я чувствую, как его пальцы сжимаются в кулаки. Он сопротивляется. Где-то в глубине инстинкт борется. Я опускаюсь на колени рядом с ним, беру его руки в свои и прижимаю к своей груди.

– Ты не один. Я рядом. Доверься мне.

Он вздыхает. Словно падает в бездну.

– Ты совершенно честен с ним. Ты партнер. Ты ничего не скрывал. Все было открыто. Все шло по плану, как на переговорах.

Я повторяю как мантру, вкладывая в каждое слово всю силу своей воли. И я чувствую, как происходит сдвиг. Как будто тумблер щелкает внутри. Сначала через сопротивление. Потом – четко и идеально.

Я снова касаюсь его лица – нежно, кончиками пальцев, обрисовывая скулы, губы, линию бровей. Он даже не вздрагивает. Он под моей властью. Усыплен и уязвим.

– Алина… – выдыхает Герман, не открывая глаз.

– Ты ничего не расскажешь Лебедеву, – шепчу. – Потому что ты ничего не знаешь.

Я провожу рукой по его волосам так, как когда-то в другой жизни.

– Ты только партнер. Ты пришел с миром. Все остальное – неправда.

Пауза. Он замирает. Молчит. Словно уже принял это как свою истину.

Я отстраняюсь на шаг, проверяя, как он дышит. Ровно. Глубоко. Он в трансе. Я больше не говорю, давая себе время успокоиться. Так проходит несколько мгновений, после чего он постепенно приходит в себя. Как будто возвращается из глубины, откуда почти невозможно выплыть. Его веки дрожат, пальцы слегка подрагивают, а дыхание становится рваным. Герман поднимает голову. Его взгляд ищет, остро и цепко. Он смотрит на меня, пытается распознать, кто я и почему я все еще здесь.

И вдруг замирает.

Медленно, почти осторожно, он протягивает ко мне ладонь.

– Ты осталась, – говорит он хрипло.

Его пальцы касаются моей щеки, замирают на коже.

– Я помню тебя, Алина…

– Тише… – я беру его руку в свою, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Ты сейчас можешь быть нестабилен. Постарайся не…

Но он не слушает.

Он уже подается вперед. Его губы находят мои, и поцелуй выходит сдержанным только в первое мгновение. Дальше он обрушивается на меня с силой, в которой сконцентрировались часы, дни, месяцы запретов. Он впивается в мои губы с голодом, которому давно не давали воли. Его ладони не просто касаются, они исследуют, хватают, прижимают, будто он хочет вжать меня в себя, запомнить на уровне мышц, кожи, костей.

– Ты все правильно тогда сказала, – произносит он над моим ухом. – Я хотел уничтожить все, хотел доказать себе, что ты больше ничего не значишь. Что я могу отдать тебя другому…

– Ты отдал.

– Я знаю.

– Герман…

Я пытаюсь поймать его руки, потому что начинаю теряться. Во времени, которое сейчас стоит слишком дорого. И в ощущениях. Я соскучилась по нему. По его запаху, по весу его тела, по безжалостной настойчивости, от которой дрожит все внутри. Я говорила себе, что могу без него. Убеждала, что это просто зависимость. Воспоминание. Иллюзия. Но сейчас это перестает иметь значение…

– Я хочу тебя, – шепчет он в мои губы. – Всю. Чтобы это точно осталось.

– Хочешь стереть его следы?

В его глазах пылают огни. Он скалится, сдерживая эмоции, которые я зажгла в нем одной лишь фразой, но справляется с собой. Его широкая ладонь ложится на мой подбородок и направляет к себе. Становится ясно, что со словами покончено. Его взгляд темнеет и становится хищным. Я дышу его желанием, которое затуманивает рассудок окончательно. Герман проводит ладонью по моему животу, потом выше, обходит грудь, затем резко возвращается и сжимает ее, большим пальцем задевая сосок, заставляя меня выгнуться навстречу.

Когда он наваливается на меня, я чувствую его всего: каждую линию, каждый изгиб мускулов, каждый миллиметр горячей кожи. Это напоминает захват. Уверенный, жадный. Он больше не ласкает, он забирает. Стирает то, что позволил случиться в этом номере с другим мужчиной. А я подаюсь навстречу, будто наконец отдаю то, что так долго прятала под слоями страха и контроля.

– Два года, Алина, – бросает он с рыком. – Два года я не мог дотронуться до тебя.

Он смотрит мне в глаза. Молча. И в этом взгляде все. Животная тоска, гнев, желание и даже страх. Страх потерять меня снова.

– Молчи, – приказываю ему и кладу палец на его губы. – Ты еще не отошел после сеанса. Ты потом пожалеешь, что сказал лишнее.

Его губы дергаются, но я не даю ему ничего добавить.

– Лучше возьми меня.

Это действует.

Молниеносно.

Герман освобождается от лишней одежды и делает это одним сильным толчком. Я вскрикиваю, но не от боли, а от ярости ощущения: слишком резко, слишком глубоко, слишком реально. Герман не дает мне времени толком привыкнуть, двигается сразу жестко, с напором, словно теряет контроль.

– Ты не осознаешь, что натворила тогда, – бросает он, вбиваясь в меня и замирая, наблюдая, как я пытаюсь справиться с ощущениями и разобрать его слова сквозь туман желания. – Я подыхал и не понимал, в чем причина. Что со мной… Ты вырвала кусок моего сердца, а я даже не знал, откуда это жуткая пустота.

– У меня не было… – Воздуха не хватает, дыхание становится роскошью, но я заставляю себя договорить: – Не было другого выбора.

– Выбор есть всегда, малышка. Ты могла сказать мне, что хочешь уйти.

– Я говорила…

– Да? Ты уверена? Или это были только намеки?

– Ты все равно не отпустил бы.

– Думаешь?

– Я чувствую. И сейчас тоже… разве ты можешь разжать руки и отпустить меня?

Герман замирает, вглядывается меня несколько секунд, и за время этой паузы между нами не спадает накал, в комнате даже становится жарче.

– Ты разве хочешь этого? – спрашивает он, а его глаза затягивает порочный сумрак.

Я делаю глубокий выдох, хватая губами жар его разгоряченного тела, и медленно качаю головой.

– Нет, – признаюсь.

– Нет, – повторяет он.

И насаживает меня на себя снова и снова, уводя глубже, выше, дальше. Его рука скользит под мою поясницу, прогибая меня, подавая навстречу. Он сам задает ритм, и я ему подчиняюсь. Без остатка.

– Ты моя… – шепчет он в ухо, срываясь. – Ты всегда была…

Я цепляюсь за него, ногти вонзаются в его спину, он сдавливает мои бедра, держит крепко, будто хочет вдавить в диван. Нас больше не двое. Мы сливаемся. Горячие, мокрые, глухие к миру. Его губы находят мои, потом шею, потом снова губы. Это становится пыткой, сладкой и мучительной. Я извиваюсь, подставляясь, раздвигая бедра шире, а он входит с толчками, каждый из которых выбивает воздух из груди.