Жестокие чувства - Агата Лав

– Вместе? Тебя не было неделю, и ты всем видом показал, чтобы я даже не расспрашивала, где ты пропадал.

– Я был в другой стране. Решал вопрос.

– Решил?

Герман кивает.

– Но теперь ищешь мишень в нашей спальне? – Я поднимаю ладонь и накрываю его губы. – Не надо. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что неделя выдалась напряженной и ты еще не отошел.

Я на пару секунд ныряю в темную глубину его взгляда, в котором действительно целая бездна усталости.

– Наверное, я вообще должна радоваться, – продолжаю. – То, что случилось, подтверждает твои слова. Ты схватился за оружие во сне, а не назвал меня чужим именем.

– Ты думаешь, я изменяю тебе? – Его взгляд мрачнеет.

– Я не думаю, а знаю, что на ваших встречах бывают девочки. Доступные женщины – такой же атрибут твоей жизни, как патрон девятого калибра.

Я подаюсь вперед, чтобы соскочить со столешницы и наконец почувствовать пол под ногами. Но Третьяков не дает, он порывисто обхватывает меня за плечи и удерживает на месте. Он замирает. Только дышит часто и тяжело. Как будто борется. С чем-то внутри.

– Что ты хочешь от меня услышать? – бросает мне Герман.

– Это так не работает…

– Я серьезно. Я не язвлю, я хочу услышать ответ, Алина. Просто скажи, чего ты хочешь.

– Ты же не обезьянка, чтобы повторять за мной.

– Я не умею, Лина. Я не знаю, как… правильно. Все, что знаю, – это как выгрызать, как защищать, как выживать.

– Но не любить.

От собственных слов становится горько. Третьяков замирает и не торопится бросать ответную реплику. А от молчания становится только хуже. Смысл произнесенного кристаллизуется и получает печать «подтверждено».

– А ты умеешь? – вдруг спрашивает Третьяков серьезно. – Разве это не миф, что все вокруг умеют любить?

Я отстраняюсь настолько, насколько позволяет его хватка. Его ладони продолжают крепко сжимать мои плечи, но не делают больно. Только злость все равно поднимается в груди.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Может, именно поэтому ты связалась со мной. С мафиози. Потому что жизнь на грани – единственное, что заставляет тебя хоть что-то чувствовать.

– Ты сейчас назвал меня холодной стервой?

– Нет, – качает он головой. Медленно. – Я сказал другое. И я знаю, что ты научилась быть такой не от хорошей жизни. Я видел дело.

– Какое дело?

Он наконец отпускает мои плечи и даже чуть отступает, обдумывая, что сказать дальше.

– Тебя проверяла охрана, – продолжает Третьяков. – Это обычная процедура, когда в моем окружении появляется новый человек. Но то, что я прочитал… – он замолкает, будто проверяет по моей реакции, стоит продолжать или нет, – я не смог это выкинуть из головы.

Я отвожу взгляд, сжимаю губы в тонкую линию. Я догадывалась, что он все знает, но не думала, что дойдет до разговоров по душам. Я вообще привыкла быть на другой стороне баррикад. Для этого у меня есть образование и специальный кабинет, куда приходят клиенты и рассказывают о своем прошлом, проблемах, травмах… Сама я никогда не стремилась в мягкое кресло, чтобы покопаться в собственном детстве рядом с другим человеком. Я даже наедине с собой не вспоминаю те времена.

– Это все в прошлом, – бросаю куда-то в пустоту.

– Детдом можно забыть? Попытку побега? Или то, как тебя взяли в семью и потом вернули обратно?

– Смотрю, у тебя было подробное досье. – Я прячусь за глупой улыбкой и чувствую, как сильные руки Германа находят мои запястья.

– Я как раз об этом. Ты отшучиваешься и отстраняешься.

Наверное, он прав. В какой-то момент эмоций становится так много, что ты учишься их отключать. И учишься просто принимать. Стерильные простыни, чужие руки, пустые обещания и эту вечную войну за место в комнате, в чужом сердце, в собственной жизни.

– Мы похожи, Лина. Чертовски. – Третьяков делает вдох, его голос становится ниже, теплее, будто ломается. – Мы оба умеем выставлять стену, манипулировать, добиваться своего, выключать чувства.

– Думаешь, этого мало для счастья?

– Ты снова подшучиваешь.

– Герман, я…

– Ты можешь учиться на мне.

– Что? – Я поднимаю глаза на его лицо.

А Третьяков усмехается и разводит руки в стороны.

– Тут я точно безоружен, – добавляет он. – Хочешь научиться любить? Тебе повезло, я очень выносливый.

– А если я сделаю больно? – спрашиваю неожиданно серьезно.

– Можешь даже оставить пару увечий.

После разговора с Германом я спускаюсь на первый этаж небоскреба. Мне нужно развеяться, подышать свежим воздухом и побыть одной. Хотя это слишком большая роскошь. Третьяков отпускает меня со своим охранником. Главным.

Барковский молчит, когда я сажусь в машину. Я устраиваюсь сзади и сразу отворачиваюсь к окну. Бабушка молчит. Он слишком хорошо воспитан, чтобы в такой ситуации произнести даже стандартное «добрый вечер». И он до жестокого проницательный, так что я уже давно свыклась с мыслью, что он умеет видеть людей насквозь. А я даже не пытаюсь скрыть, что нахожусь в плохом настроении.

Мы выезжаем из подземного паркинга, и вскоре за черным тонированным стеклом начинает проплывать ночной город. Как в замедленной съемке. Мокрый асфальт блестит под фонарями, неоновые вывески мигают лениво, а машины проносятся мимо одна за другой, оставляя за собой дымчатые следы фар, будто мазки кисти на размокшем холсте.

Я смотрю на все это и не чувствую ничего. Или, может быть, чувствую слишком много – настолько, что внутри образовалась пустота. Грусть растекается по телу медленно, как ртуть, не причиняя боли, но заполняя собой все. Хочется выдохнуть… глубоко, с оттяжкой. Сбросить с себя груз, которого никто не видит, но который утяжеляет каждый вдох.

Я снова смотрю в окно. На перекрестке стоит мужчина с зонтом, его лицо скрыто, но он выглядит так же одиноко, как и я. Девочка в капюшоне перебегает дорогу, цепляя подошвой лужу, и от этого рождается водяной орнамент, такой красивый и такой мимолетный. Все вокруг будто подчеркивает, что все хрупко. Миг, и все исчезнет.

Я перевожу взгляд на Барковского. Его профиль четко вырезан холодным светом фар встречных машин. Он сосредоточен, как обычно.

– Ты когда-нибудь бросишь эту работу? – спрашиваю его, не обдумывая свои слова.

Его внимательный взгляд устремляется к зеркалу заднего вида. Он коротко смотрит на меня, а на его лице мелькает новая эмоция, которую я не в силах разгадать.

– Водителя? – уточняет он.

– Водителя, охранника, правой руки Третьякова.

– Ты слишком меня переоцениваешь, – Барковский коротко усмехается.

– Да? А я думала, что ты первый человек в его команде, коль он доверил меня именно тебе.

Я изображаю легкую обиду. Мол, значит, мой статус не так велик, если мою