Соленый ветер Ле Баркарес - Мила Дуглас

– …Действительно требуют проверки условий на месте.

Я не ждала ответа. Повернулась и пошла к его мастерской. Мой шаг был неспешным, уверенным, полным осознанной власти. Я знала – он уже следует за мной. Не сомневалась ни секунды.

Игривая улыбка Этьена сменилась на удовлетворенную, уверенную и знающую, что несет их игра.

*******************

В один из тех вечеров, когда усталость за день накатывала тяжелой волной, мы с Этьеном устроились перед телевизором. Не было сил ни на разговоры, ни на чтение – только тихое совместное тюленье времяпрепровождение. На экране замигали знакомые титры: «Всё из-за Пита Тонга». Эта старая драма была для меня не просто фильмом. Это был портал.

В Питер. В нашу тесную гостиную в доме на Захарьевской. Скрип старого паркета, запах чая с бергамотом и маминого печенья, гулкие шаги соседей по коммуналке. И мама. Мы втискивались на потертый диван, укрывались одним пледом, ее рука неизменно обнимала мою. Она не просто смеялась над абсурдом и саморазрушением Фрэнки Уайлда, диджея на пике славы. Она чувствовала его – этого человека, оглохшего в самом эпицентре звука. Я видела, как она затихала, следя за его отчаянием, за его мучительным, но невероятным путем обратно – к музыке, которую он больше не слышал, но все еще чувствовал.

А потом, когда финал уже отзвучал, а титры плыли под ту самую электронную мелодию, она отводила взгляд от экрана к окну. За ним – питерская ночь, дымчатая от сумерек и дождя. И ее голос, тихий, мечтательный:

– Вот бы у моря так жить, Анечка… – говорила она, глядя куда-то вдаль, за границы нашей реальности. – Не в такую красоту каменную, а к воде настоящей. И чтобы любовь там была…

Ее пальцы сжимали мою руку.

–…Как у него, Френки, в конце. Несмотря ни на что. Исцеляющая. Настоящая. Просто… быть. И слышать – не ушами, а вот так, внутри.

Ее глаза в полумраке светились тогда своей, внутренней надеждой – хрупкой и упрямой. Она мечтала о своем тихом «море» – о пространстве, где можно дышать полной грудью, где любовь не требует героических усилий для простой жизни.

– Мама его обожала, этот фильм, – прошептала я.

Этьен, лежавший рядом, осторожно обнял за плечи. Манки храпел у ног теплым комком.

– Мечтала о море. О такой… тихой, настоящей любви. Как у них. И как… – Не смогла договорить. Он понял. Притянул ближе, губы коснулись виска.

– Светлая была, твоя мама, – тихо сказал он. Голос – теплое одеяло для грусти-радости. – И права. Море… лечит. И любовь… она бывает такой. Просто быть рядом. Молча держать за руку.

Его рука легла поверх моей.

Финальные титры, знакомая мелодия. Не грусть. Завершенность. Круг.

Мамина мечта – здесь. В шуме прибоя за окном. В тепле его руки на моей. В довольном храпе Манки. В планах на верфь и классических лодках. В тех пяти метрах свободы в соленой воде, которые я смогла проплыть. В его шутках про мастерскую… и в моем ответе. В том, что мы там делали. В этом доме у моря, где страхи растворяются, а любовь… просто есть.

Этьен выключил телевизор. Лунный свет лился в комнату. Он лег первым. Я – рядом. Пространство между нами – тепло, тишина, доверие. Манки как всегда запрыгнул в ноги, развернулся три раза, фыркнул и рухнул поперек, тяжелый бок на наших ногах.

Посмотрели на пса. Потом друг на друга. И снова засмеялись. Тихий, тёплый смех. Смех тех, кто нашел свою гавань. Кто может просто быть вместе. Дышать соленым воздухом маминой мечты. Слушать храп питомца и вечный шепот моря. И чувствовать, как его мизинец находит мой под одеялом, смыкаясь в немом, абсолютном «Спокойной ночи, маленькая Аннет».

Глава 20. Рассвет на берегу.

Последние движению кистью. Не белила, не кобальт, а капля прозрачного лака, закрепляющего свет, застывший в улыбке на холсте. Я отложила кисть, чувствуя, как дрожь – не от страха, а от окончания, от принятия чего-то огромного – проходит по рукам до сердца.

Передо мной она. Мама. Не призрак боли, не тень болезни, а жизнь. Солнечные блики играют в ее каштановых волосах, ветер треплет легкое платье, а в глазах – тот самый смех, что звучал во сне, чистый и беззаботный, как в тот вечер, когда мы смотрели «Всё из-за Пита Тонга» и она мечтала о море, об исцеляющей любви. Рядом с ней, чуть впереди, будто рвется к воде, – мальчик…

Люк. Его фигурка не детализирована до мелочей, лишь силуэт, наполненный движением, любопытством. И море. Не плоская голубая гладь, а глубина. Бесконечная, мощная, но не враждебная. Переливы от лазури у горизонта до изумрудной зелени у лодок, как в тот день, когда я проплыла свои первые пять метров – пять метров, ставшие началом пути обратно к свету. Море отражает небо, дышит. Стихия, принятая, уважаемая мной. Страх? Нет. Просто… глубина. Как и жизнь. Как и любовь. Как и горе. Как путь, который мы прошли с Этьеном.

Рядом, на старой скамье под виноградной лозой, склонился Этьен. Не над чертежами новых яхт для инвесторов (хотя планы по восстановлению верфей уже обретали реальные очертания), а над куском полированного дуба. Рама его деда. Старая, потертая временем, с почти стершимся резным узором по углам – символ наследия, которое он сам восстанавливал по крупицам, как и свою способность любить. Он бережно, с сосредоточенностью ювелира, шлифовал ее наждачной бумагой, снимая вековую патину, подгоняя пазы под размеры моего моря, моей памяти. Шум его работы – скрип бумаги, легкий стук стамески – сливался с вечным грохотом прибоя внизу. Наш саундтрек. Гимн постоянству, терпению и памяти, который привел нас сюда.

Я отступила от мольберта, давая картине дышать, давая себе осознать. Не идеал. Не фотография. Но правда. Моя правда. Найденная в красках, в снах, в слезах, в тех самых пяти метрах свободы, в тишине рядом с ним. Я повернулась, спиной к морю на холсте, лицом к морю настоящему, к человеку, который стал… моим берегом. Не причалом для спасения, а твердой землей, на которой можно стоять вместе. Легкая волна тепла, знакомая за последний год, прокатилась во мне.

Этьен почувствовал мой взгляд. Не сразу. Он закончил движение стамеской, провел пальцем по гладкой древесине, оценивая работу, как оценивал каждый новый шпангоут на верфи. Потом медленно поднял голову. И наши глаза встретились через пространство террасы, залитое золотым светом заката.

Ни слова. Шум волн, крики