Соленый ветер Ле Баркарес - Мила Дуглас

Этьен хмыкнул, уголок его рта дрогнул. Он вскрыл третью, пододвинул дощечку ближе к моей здоровой руке.

– Сезон – с «р» в месяце. Сентябрь, октябрь… апрель. Летом – не то. Вялые.

Он отпил вина – бледно-соломенного, с зеленцой.

– Пробуй. Сухое. Должно оттенять, как лимон, но… глубже.

Подвинул мой бокал.

– Muscadet sur Lie. Идеально.

Я сделала глоток. Хрустящая кислинка, цитрус, намек на свежий хлеб. Освежило, подчеркнуло устрицы. Ощущение было почти… исцеляющим.

Я улыбнулась Этьену.

– Ты – ходячая энциклопедия моря. Спасибо.

Кивнула на гипс.

– И за… все, что ты делаешь для меня.

Он махнул рукой, но плечи чуть опустились. Они ели молча, растворяясь в солнце, шуме прибоя, вкусе. Потом я первая заговорила, не отрывая взгляда от бокала.

– У Мари… было… как сдирать старую повязку. Тот больничный флешбек. Но… помогает. Как чистка раны.

Глоток вина.

– Она сказала, я крепче, чем кажусь. Что есть прогресс.

Повернулась к Этьену, ища его глаза, словно опору.

– Я сказала ей… что в следующем году. Когда сезон. Когда заживет все… Попробую. Войти в море. По щиколотку. А может… глубже. Если ты… будешь рядом. Как тогда. С дыханием.

Этьен замер. Нож завис над раковиной. Он медленно поднял взгляд. Ни удивления, ни скепсиса. Смотрел на меня долго. Потом кивнул. Один раз. Четко.

– Хорошо. Буду.

Вскрыл устрицу, поставил перед мной.

– Дышать научишься – войдешь.

Не гарантия победы. Гарантия присутствия. Стены, щита, руки, которая не даст утонуть.

Этьен допил вино, поставил бокал. Взгляд ушел на море, где солнечные зайцы плясали по воде.

– Ты искала место. Для жизни. Шесть месяцев аренды…И я не спросил – перенес твои вещи в свою спальню.

Замер. Пальцы забарабанили по грубому дереву. Он избегал моего взгляда.

– Ты пока не веришь мне. Думаешь, я могу… остаться только на одну ночь? Как и всегда?

Слова врезались. Воздух вырвался из легких. Сердце сжалось в ледяной комок. Он вытащил наружу мой новый темный страх. Не просто быть брошенной. Страх, что его «всегда» – железный закон, который не согнется даже для нее. Что ее доверие разобьется об его непроницаемые стены.

– Этьен… Я… Мне страшно.

Я подняла на него глаза. Беззащитность в них была оголенным нервом.

– Это не только про доверие к тебе. Это про… ужас, что я не выдержу. Не выдержу твоей тьмы, твоих уходов. Что наше прошлое – мое, твое, это проклятое море – снова нахлынет и смоет все.

Глубокий вдох. Вино внезапно показалось горьким.

– Мари неделю назад… посоветовала кое-что. Разобраться в чувствах. Не только к месту… к будущему. К… тебе.

Этьен насторожился. Взгляд стал острым и напряженным.

– Она сказала: «Рисуй. То, что пугает. То, что притягивает. Рисуй его».

Я заставила себя не отводить глаз.

– Она сказала, образы… они честнее слов. Что это может помочь… мне. И, возможно…даже тебе увидеть что-то.

Голос дрогнул.

– Я не прошу… позировать. Просто… можешь посидеть? На террасе вечером? Читать? Ремонтировать твои штуки? Как ты делаешь всегда. Пока я… попробую.

Он смотрел. Молчал. Он видел все: страх, отчаянную попытку найти спасение в красках и линиях, смелость этой просьбы, мою уязвимость – в гипсе, в дрожащем голосе, в этом шаге в неизвестность.

Его взгляд скользнул по моей руке, сжимающей бокал, по губам, слегка подрагивающим, задержался на глазах цвета осенней листвы.

– Аннет, мои штуки…да, ремонтировать всегда есть что.

Он взял из моей руки бокал и допил остатки вина. Поставил с глухим стуком.

– Давай на террасе. Когда снимут гипс.

Он встал.

– Пойдем. Пусть Жозе увидит, его «спесиаль» не пропали даром.

Он не сказал «да». Не улыбнулся. Но его «как обычно» было больше, чем согласие. Это был ритуал, в который он впускал нечто новое, хрупкое. Этьен принял мое оружие против страхов. Принял просьбу, спрятав ее в рутину, как драгоценность в футляр. Он протянул руку – знак, что наше «обычное» на террасе станет тихой революцией. Искра доверия, пробившаяся сквозь общую броню, зажглась под солнцем Ле-Ката.

Глава 16. Ее берег.

Вечерний воздух на террасе был пропитан соленым дыханием моря. Внизу, за перилами, оно бушевало – темная, неумолимая стихия, грохот прибоя был постоянным, навязчивым фоном. Но здесь, под мягким светом лампы, мы с Этьеном существовали в островке света и странного, зыбкого спокойствия. Манки дремал в углу, его рыжий с подпалинами бок мерно поднимался и опускался под аккомпанемент тихого дыхания собаки. Между нами стоял мольберт, а в моих руках лежал уголь, холодный и шершавый на ощупь.

Этьен сидел напротив, в своей привычной позе – откинувшись на спинку плетеного кресла, длинные ноги вытянуты. Его лицо было в тени, лишь подбородок и жесткая линия губ подсвечены лампой. Он наблюдал за мной, его взгляд был тяжелым, изучающим. Я чувствовала его на своей коже, как физическое прикосновение.

– Готов? – спросила и мой голос прозвучал чуть выше обычного. Я сглотнула, пытаясь вернуть ему твердость.

Он кивнул, не меняя позы.

– Как скажешь, академик. Только учти, мышцы полезные – не для красоты, а для дела.

– Это я и хочу поймать, – ответила, целясь углем в бумагу, но видя только его силуэт в полумраке.

– Реальность. Твою силу.

Я сделала паузу, сердце пыталось выскочить из груди. Скажи. Просто скажи ему.

– Этьен…

Все-таки голос дрогнул. Я сжала уголь крепче, ощущая его зернистость под пальцами.

– Мне нужно рисовать тебя… без рубашки.

И тишина в ответ…Даже море на мгновение замерло в ожидании. Этьен не шевелился. Потом медленно, очень медленно наклонился вперед, выйдя из тени. Свет лампы упал на его лицо, высветив жесткую усмешку, но не добравшись до глаз, скрытых под нависшими бровями.

– А-а, – протянул он, и в его голосе снова зазвучали нотки той самой, опасной мужской иронии.

– Вот оно что. Не просто академический интерес? – Он откинулся обратно, сложив руки на животе.

– Аннет, а ты смелее, чем кажешься.

Жар прилил к моим щекам, разлился по шее, спустился ниже, к груди. Я чувствовала его всем телом.

– Я… мне нужна форма. Под тканью… она другая. Свет ложится иначе.

Это была полуправда. Да, свет. Но больше мне нужен был он. Весь. Без щита из одежды.

Этьен посмотрел на меня. Его молчание длилось целую вечность. Потом, одним резким движением, схватил полу рубашки и рванул на себя. Пуговицы с тихим щелчком отлетели, одна за другой. Он стянул рубашку и бросил ее на спинку соседнего стула. Запах нагретого солнцем хлопка, смешанный с его собственным, острым, солоновато-металлическим ароматом труда и моря, донесся до