Соленый ветер Ле Баркарес - Мила Дуглас

– Ну что, академик? – Его голос звучал чуть ниже обычно. – Рисуй.

Я замерла. Он был… великолепен. Но не в привычном, глянцевом смысле. Свет лампы выхватывал мощные очертания плеч, рельеф грудных мышц, переходящий в четко очерченный пресс – тени мягко ложились в ложбинки между кубиками, подчеркивая силу его тела. Шрамы – старые и не очень – белели на загорелой коже, как карта пережитых бурь. На левом плече – глубокий, неровный след, явно от чего-то тяжелого и острого. На ребрах – сетка более мелких. Я заметила, как свет скользит по напряженному бицепсу, когда он сжал кулаки, опираясь на колени, и как глубоко западает тень в яремную ямку у основания шеи. Это была не статуя Аполлона. Это был берег. Суровый, изрезанный, выдержавший штормы, но не сломленный. Я видела контраст – нарочитую, почти театральную жесткость его позы, вызов во взгляде – и эту обнаженную уязвимость шрамов, сам факт его согласия быть здесь, перед мной, таким. Он позволял мне видеть. И в этом была бездна доверия и страха одновременно.

Я подняла уголь. Рука дрожала. Глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь во всем теле. Начала с контура – сильного плеча, линии ключицы. Уголь скользил по бумаге, оставляя жирные, уверенные штрихи. Я сосредоточилась на линиях, на свете, на игре теней. На том, как тень падает от надбровной дуги, скрывая его взгляд. Рисовала молча. Минуты текли, измеряемые только скрипом угля, далеким рокотом моря и мерным дыханием спящего Манки.

Я ощущала его присутствие каждой клеточкой кожи – тепло, запах, молчаливую концентрацию. Это было почти невыносимо. И необходимо. Слова копились внутри, поднимаясь комом к горлу, требуя выхода. Я пыталась их сдержать, но они прорвались, тихие, прерывистые, рожденные самим процессом рисования, этим странным, интимным актом созерцания и создания.

– Я… я всегда думала, – начала я, не отрывая взгляда от бумаги, от линии его плеча, которую сейчас перерисовывала, – что счастье – это что-то большое. Яркое. Как фейерверк. Или как… как этот рассвет, который ты так любишь. Нечто грандиозное, что приходит и озаряет все вокруг.

Уголь скользнул вниз, наметив изгиб плеча. Я чувствовала, как мои пальцы немеют от напряжения, как сердце бьется где-то в висках.

– Но сейчас… глядя на тебя…

Я рискнула поднять глаза. Он смотрел на меня. Неподвижно. Только веки на мгновение дрогнули, а челюсть напряглась, выдавая напряжение под маской спокойствия.

– Я понимаю, что, возможно, ошибалась. Счастье… оно может быть тихим. Как этот островок света. Как… как берег у моря.

Я замолчала, переводя дух. Ком в горле мешал говорить.

– Море бьется о берег, – я продолжила откровение. – Бьется яростно, бесконечно. Разрушает? Да, иногда. Но берег… он принимает. Он выдерживает. Он есть. Постоянный. Твердый. Несмотря на все штормы.

Теперь я посмотрела ему прямо в глаза, в ту темную глубину, которую пыталась уловить на бумаге.

– Возможно… в этом и есть мое счастье, Этьен. Найти свой берег. Как ты нашел свой рассвет… после долгой ночи.

Мой голос предательски дрогнул на последних словах, и я почувствовала, как по спине пробежала мелкая дрожь.

Этьен слышал мое признание. Каждое слово. Я видела, как его зрачки расширились в полумраке, ловя свет лампы. Веки на мгновение сомкнулись, губы сжались в едва заметную тонкую нить. Он не ответил сразу. Комната наполнилась всем несказанным, что витало между ними с самого начала. Он смотрел на меня. Долго. Молча. А потом уголки его губ дрогнули, не в усмешке, а в чем-то другом. Глубоком и усталом.

– Рассвет… – произнес он наконец.

– Он всегда приходит, Аннет. Даже после самой черной ночи. Просто нужно… дождаться. И не бояться смотреть на восток.

Он сделал едва заметное движение – легкий наклон головы в сторону мольберта.

– А теперь… рисуй свой берег. Пока я не заржавел окончательно от этой позы.

Облегчение, тепло и что-то еще, невероятно хрупкое и сильное, хлынули в меня. Мне захотелось и петь, и танцевать одновременно. Но я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова вслух. Снова опустила взгляд на бумагу. На штормовое море, набросанное углем позади фигуры Этьена. На его фигуру – якорь в этом хаосе.

Я продолжила рисовать. Уже не просто линии и тени. Ловила не только свет на его мышцах, игру тени в углублении ключицы, но и тот самый, едва уловимый свет надежды, что теплился в глубине его серых глаз. Я водила углем, и на бумаге шторм за его спиной, под моей рукой, начал меняться. Рваные, хаотичные штрихи уступали место более мощным, но плавным линиям. Ярость шторма обрела форму защитной мощи, угроза открытого рейда смягчилась, превращаясь в очертания бухты, надежно укрытой от самых яростных натисков стихии выступами скал. Шторм на бумаге постепенно обретал форму не разрушения, а убежища. Форму берега.

Этьен был моим берегом. Суровым, неровным, израненным штормами, но таким моим. А я стала его рассветом. Той, кто увидела свет в его ночи. Это было не громкое признание. Не клятва. А тихое принятие в тишине террасы, отразившиеся в скрипе угля, в мерном дыхании спящей собаки и в далеком рокоте моря, которое теперь звучало не как угроза, а как вечный, знакомый диалог между стихией и землей, что держит меня.

Мы молчали. Он сидел, мой берег во плоти. Я рисовала. И в этом островке света и спокойствия, посреди бурлящей жизни, что-то новое, хрупкое и невероятно прочное, наконец обрело свою форму.

Глава 17. Ты останешься?

Атмосфера в доме на берегу моря больше не была пугающей, с пустотой прошлого, а наполненной рабочей тишиной. Мерный стук молотка Этьена где-то в мастерской, шуршание бумаги под моим карандашом на террасе и размеренное дыхание Манки на своем любимом кресле. Воздух в доме был с запахом свежей стружки, олифы и вечным, бодрящим соленым дыханием моря. Мы существовали в этом новом ритме – тихом, совместном, обжитом – уже несколько месяцев. Это был мир после бури признаний, после прорыва сквозь стены, возведенные годами одиночества и боли.

Я отложила графитный карандаш, разминая затекшие пальцы. Перед мной лежали эскизы – не пейзажи, а абстрактные композиции цвета и формы, рожденные для нового проекта. Глубоко вдохнула, пытаясь унять легкую дрожь в коленях. Через десять минут у меня должен был начаться первый пробный сеанс онлайн-арт-терапии с небольшой группой. Моя собственная боль, мой путь к исцелению через творчество – теперь это могло стать опорой для других. Мысль