До последнего вздоха - Лариса Павловна Соболева

class="p1">— Потому что мы так и не узнали, кто побывал на чердаке, твоему отцу не поверили, решили, что он придумал все, чтобы досадить нам. Но ведь кто-то побывал там. И что-то искал. Может, вчерашний наблюдатель и проник тогда к твоему отцу?

Роберт Вадимович отрицательно покачал головой:

— Между тем инцидентом и вчерашним много времени прошло.

— Но ни ты, ни я не были на чердаке год после смерти отца, вообще туда не заходили. Ты можешь гарантировать, что никто туда не забирался?

— Фрамуга окна была закрыта, когда мы со Славкой поднялись.

— Закрыта… — задумчиво произнесла Инна Федоровна. — Идем.

— Опять? — вытаращился он. — Куда?

— На чердак. Хочу посмотреть на окно.

Она у него женщина решительная и упрямая, если что надумала, то лучше не спорить, тем более не возражать. Поднялись, Инна Федоровна поставила стул, забралась на него, этого оказалось мало.

— Что-нибудь повыше есть?

Из-за ширмы он принес лестницу, жена стала подниматься, ворча:

— Боже, какая паршивая лестница… Держи крепче!

— Держу, держу. Если и упадешь, то на меня.

Исследовала Инна Федоровна окно недолго, спустилась и поделилась впечатлением:

— Мне кажется, умельцу открыть это окно несложно… Дерево старое, в некоторых местах прилегает неплотно. Завтра же вызову фирму, чтобы вставили новое окно, главное, крепкое.

Когда она спустилась вниз, Роберт Вадимович предложил допить коньяк, жена не возражала, ведь половины рюмки ей хватит на оставшийся вечер. Разумеется, весь вечер был посвящен черному человеку и что ему нужно, ведь на крышу не лезут любопытства ради. Инна Федоровна категорически отвергла версию, что это вор, который высматривал добычу:

— Нет, нет и нет. Какая добыча на чердаке, ты о чем? Но что-то ему там нужно было. Ой, Роб, я опьянела и хочу спать.

Она и правда уснула быстро, а Роберт Вадимович вытащил тетрадь из портфеля и листал страницы, отыскивая место, на котором остановился, закладку-то потерял…

1939 год. Слезы ангела

Действительно, пешком быстрей было бы, лошадь еле плелась, возница дремал, а Герман и Катя смотрели на дорогу, убегающую из-под колес вдаль. Налево посмотришь — поле, направо — степь, надвигались сумерки, и было очень тихо, если не считать стука копыт и скрипа колес.

— Хорошо, правда? — проговорила Катя.

Герман взглянул на нее:

— Катюша Васильевна…

Девушка метнула в него сердитый взгляд:

— Вы опять?

— Ну простите, Катя, простите. Вы начали рассказывать о Петре Ильиче… Но если вам трудно, то в другой раз, я подожду.

— Мне трудно, — призналась она. — Смириться трудно, до сих пор никак… В тот вечер я закончила печатать на машинке каталог нашей коллекции фарфора с подробным описанием. У нас нет секретарей в штате, мне пришлось освоить машинку, знайте, когда вам понадобится, я хорошо печатаю. И без ошибок.

Сказала с достоинством и не без хвастовства, едва уловимого в интонации, но последнее можно простить молоденькой девушке, она столько освоила, столько знает, что вправе рассчитывать на похвалу, что и сделал Герман:

— Я заметил, что вы много умеете, вы удивительная девушка.

— Ничего удивительного, просто некому было… — смутилась она, покраснев до корней волос. — Лучше не перебивайте, а слушайте дальше. Мне не терпелось показать Петру Ильичу готовую работу, услышать его похвалу. Был уже вечер, мама не пускала, но я убежала. У него всегда был открыт дом, закрывал его, когда уходил. Я вбежала во двор, потом в дом, от бега запыхалась, но крикнула:

— Петр Ильич! Это я, Ка… Уф, бежала… Это я, Катя! Вы где?.. — Она продвигалась на ощупь, наткнулась на какой-то ящик. — Ой! Я что-то свалила… Это чемодан, что ли? А почему у вас темно, Петр Ильич? Электричества нет?..

Ни секунды не сомневалась, что он дома, а потому двигалась вглубь, вошла в гостиную, показалось, будто кто-то спрыгнул с подоконника, скорей всего, кошка. Катя ладонью нащупала на стене выключатель, загорелся свет, она щурилась и пыталась разглядеть, что тут да как. Окно и правда распахнуто, а ведь сентябрь к концу подходил, по вечерам холодно.

Она пересекла гостиную и закрыла окно, задернула штору, полагая, что Петр Ильич вышел ненадолго, плюхнулась на диван, мурлыча песенку под нос, которую слышала не раз по радио и запомнила. Сидеть и просто ждать не в ее характере, подумала и решила приготовить чаю. Петр Ильич радовался ее стряпне и когда она помогала ему по хозяйству, например, приходила убирать, он же не умел ничего, кроме наук, а ей нетрудно помочь. Катя собралась встать, опустила ладони на диван, слегка наклонилась, чтобы рывком подняться на ноги и вдруг… замерла, вытаращив глаза.

Круглый стол стоял на средине гостиной, покрытый тяжелой скатертью с кистями, которая достает до пола, так вот из-за кистей Катя заметила руку. Еще ничего не понимая, сердце застучало часто-часто, потому что рука была Петра Ильича. Девушка поднялась… а так ничего не видно и можно подумать, руки нет. И устыдилась собственных мыслей, потому что захотелось убежать, не видеть то, что спрятано за столом. Но это был всего лишь миг, гадкий и непростительный.

— Петр Ильич… — позвала Катя, идя к столу медленно, словно боясь провалиться на тонком льду. — Пожалуйста, скажите что-нибудь…

Он молчал. Катя набралась храбрости, сделала пару шагов в сторону и коротко вскрикнула. Петр Ильич лежал на спине, раскинув руки по полу. Мигом отпечаталось в голове Кати: лицо белое, губы посиневшие, глаза закрыты… умер!

Катя забыла про свой испуг, кинулась к нему, стала на колени и притронулась ладонью к щеке, определяя, теплая или уже холодная. Щека была теплой.

— Петр Ильич, пожалуйста, не умирайте… — всхлипнула она. — У нас столько дел, музей, Элизиум… Я отпечатала каталог и принесла… Пожалуйста…

И вдруг Катя поняла, что стоит на чем-то мокром, на коленках отодвинулась от тела и вздрогнула: на полу лужа крови. Она не поняла, откуда столько крови и почему Петр Ильич лежит в этой луже, видимых ранений на нем не было. И заплакала, догадываясь, что кровь Кушелева, но почему? И не знала, что делать. А он тяжело приоткрыл глаза. Как же Катя обрадовалась, взяла его руку, гладила тыльную сторону ладони и счастливо лепетала:

— Петр Ильич! Вы живы! Миленький, подождите, я сейчас…

— Катюша… — еле выговорил он. — Я не мог умереть… ждал тебя…

— А я вот… пришла, мы же договаривались. Вы не волнуйтесь, я вызову скорую и прибегу, а вы дождитесь, ладно?

— Стой… — Он даже хотел приподняться и задержать ее, но в его положении это оказалось невозможным.

— Я быстро вернусь… соседей попрошу и назад…

— Потом… потом, Катенька… Наклонись. (Она послушно подставила