Хроники Остунгславии - Александр Токун

— Благодарю, — положив руку на сердце, картинно поклонился тот. — Что теперь будем делать, синьор сыщик?

— Нужно допросить подозреваемых, — произнес банкир. — Дождемся обеда.

Когда подали обед, все пассажиры собрались за столом.

— Синьор Клоккьятти, мне тут рассказали, что вы, оказывается, выдающийся человек, — оживленно проговорил Ланино.

— Пустяки! — отмахнулся тот.

— Ну, почему же? В одиночку поднять обувную фабрику в наши непростые времена, да еще в таком молодом возрасте — это большой труд, я бы даже сказал — искусство.

— Я не люблю говорить о своих успехах. К тому же вы сильно преувеличиваете.

— Например?

— Во-первых, я бы не смог этого сделать в одиночку. Нас было несколько человек, я лишь осуществлял общее руководство.

— Значит, это всецело ваша заслуга!

— Во-вторых, этот, как вы выразились, «большой» труд заключался лишь во внедрении нескольких рационализаторских предложений и в смене ассортимента выпускаемой продукции с учетом новых потребностей рынка.

— Вы говорите об этом так, как будто любой человек справился бы не хуже вас.

— Не любой, но многие.

— Ваша скромность вызывает восхищение, — заметил Ланино. — А как отнеслись к вашей модернизации рабочие?

— Нормально отнеслись, — ответил Клоккьятти. — По крайней мере, с пониманием.

— Много человек пришлось уволить?

Сначала мы уволили человек пятьдесят, но, когда расширили производство, набрали еще двести.

— А как вы боритесь с коммунистической агитацией среди рабочих?

— Никак.

— В смысле? — насторожился Ланино.

— Я вот что думаю: лучшее средство против коммунистической агитации — это создать для рабочих нормальные условия для труда. У нас на фабрике чисто, никто не работает сверх меры, обеденный перерыв; отпуска и больничные за счет работодателя. Поэтому наши рабочие не станут слушать каких-то заезжих агитаторов, — объяснил Клоккьятти.

— Вижу, что у вас очень солидное предприятие, — покачал головой Клаудио. — Жаль, что не все в Италии понимают это.

— Думаю, это вопрос времени. Главное, чтобы не было поздно, — Клоккьятти кивнул вверх, в сторону палубы.

В это время Дзанелла «допрашивал» Ромоли.

— Ну, как игра? Карта идет? — поинтересовался банкир.

— Да, знаете, как-то не очень, — признался биржевик.

— Бросьте! Кто же тогда в большем выигрыше?

— Синьор Пелос и синьор Вискардини. Я всего лишь третий.

— У вас достойные соперники.

— Похоже, вы переоценили мои способности. Может, все-таки сядете с нами играть после обеда?

— А почему бы и нет? — подумав, решил Дзанелла.

— Вот теперь совсем другое дело! — обрадовался Ромоли.

— Как у вас дела на бирже?

— Неплохо.

— Мне нужен ваш профессиональный совет.

— Слушаю.

— Один мой знакомый утверждает, что сейчас можно выгодно вложиться в американские ценные бумаги. Они хорошо торгуются на бирже?

— Не просто хорошо, а отлично!

— Посоветуете брать что-нибудь конкретное?

— Отдавайте предпочтение акциям крупных компаний. Они сейчас все растут в цене. Остальное не так важно.

— Спасибо вам за совет!

— Не за что. Обращайтесь!

— Когда вернусь домой, обязательно что-нибудь куплю. А то, сами понимаете, война, непонятно, в чем держать свои сбережения. Вот бы только коммунисты нас отпустили! Как вы думаете? — спросил Дзанелла.

— Думаю, что отпустят, никуда они не денутся. Это просто мелкий шантаж, — предположил Ромоли. — Какие у них могут быть требования? Самое большое — освободить их предводителей из тюрем. У них не хватит силенок захватить власть в стране.

— Вы в этом уверены?

— Более чем. Ну, скажите, какой здравомыслящий человек пойдет за этими мечтателями? Они говорят заученные фразы, но совершенно не знают жизни.

— Это правда, — согласился банкир.

— А теперь давайте играть, — заключил Ромоли.

Игроки вновь собрались за столом. Точе, скучая, прохаживался взад-вперед по салону. Фаббро снова сел смотреть на игру.

— Почему вы все время молчите, синьор Фаббро? — подошел к нему Ланино.

— Мне так удобно, — пожал тот плечами.

— Но ведь это скучно! — заметил Клаудио.

— Вот-вот! Я уже тысячу раз ему об этом говорил, а он ни в какую, — вставил Ромоли.

— Мы о вас почти ничего не знаем. Чем вы занимаетесь? — поинтересовался Ланино.

— Я занимаюсь железными дорогами, работаю в компании отца, в основном выполняю его поручения, — ответил Фаббро.

— Например?

— Работаю с поставщиками техники, иногда общаюсь с важными клиентами, если отец в отъезде. Сейчас плыл во Францию, чтобы посмотреть их новые локомотивы.

— Неужели во Франции еще умудряются изобретать что-то новое? — засомневался Пелос.

— Немцы ведь еще не захватили Париж, так что военные заводы работают день и ночь. Согласитесь, что новые, более мощные паровозы нужны нашим войскам не меньше, чем новые виды оружия, — пояснил Фаббро.

— А чем вы интересуетесь помимо паровозов? Политикой, спортом, искусством? — приставал с вопросами Ланино.

— К политике я совершенно равнодушен.

— Вот как? — удивился Клаудио. — В наше время молодые люди только об этом и говорят.

— В политике нужно уметь разбираться, синьор Фаббро, — наставительно сказал Вискардини. — Иначе можно оказаться в затруднительном положении.

— Я и не говорю, что не разбираюсь в политике, — мягко произнес Фаббро. — Просто она меня не интересует. Для меня главное, чтобы в государстве был порядок.

— Оригинально! — заметил Ромоли.

— Интересная мысль, — задумался Клоккьятти.

— Весьма спорное утверждение, — возразил Дзанелла.

— Вы хотите сказать, что, если к власти придут коммунисты и установят свою «диктатуру пролетариата», вы их поддержите? — хитро усмехнулся Ланино.

— Нет, я не воспринимаю коммунистов всерьез, — покачал головой Фаббро. — Прежде чем установить диктатуру пролетариата, они устроят в стране хаос, а захотят ли они после этого создать новый порядок — большой вопрос…

На несколько секунд в салоне наступила тишина.

— И все-таки чем вы интересуетесь помимо работы? — вспомнив, повторил вопрос Клаудио.

— Есть у меня одно увлечение, даже страсть… — загадочно улыбнулся Фаббро. — Опера!

— Ну, опера — это святое! — согласился Аосталли.

— Вы какую оперу предпочитаете — нашу, французскую или, простите, немецкую? — поинтересовался Вискардини.

— Конечно, нашу! — ответил Фаббро. — Россини, Доницетти, Беллини, Верди, Понкьелли, Пуччини, Леонкавалло, Масканьи, Чилеа, Джордано… Тот же Бойто…

— Бойто, кажется, написал только одну оперу? — спросил Клоккьятти.

— Вообще-то две, правда, «Нерон» остался неоконченным, — оживился Фаббро. — Но его «Мефистофель» — прекрасная вещь! Мне кажется, в нее автор вложил всю свою душу. Поэтому, когда о Бойто снисходительно говорят, что он написал лишь одну оперу, я возражаю, что она стоит десятка других.

— Видите, господа, сегодня мы узнали о синьоре Фаббро больше, чем за все время нашего знакомства, — весело проговорил Ромоли.

— Почему вы раньше ничего не говорили о своих увлечениях? — удивился Деффенди.

— Я думал, это никому не интересно, — пожал плечами Фаббро.

— Зря! Синьор граф, например, тоже большой поклонник оперы.

— Пожалуй, по сравнению с синьором Фаббро я дилетант, — заметил Аосталли.

Все засмеялись.

После ужина, когда официанты стали убирать со стола, Дзанелла подошел к Ланино.

— Как ваши дела?

— Ни синьор Клоккьятти, ни синьор Фаббро ничем не выдали своих симпатий