Реформация. История европейской цивилизации от Виклифа до Кальвина: 1300—1564 гг. - Уильям Джеймс Дюрант

Он следовал персидским традициям, посвящая так много стихов вину; иногда он считал, что бокал вина "стоит больше, чем поцелуй девственницы".8 Но даже виноград становится сухим после тысячи куплетов, и вскоре Хафиз пришел к выводу, что любовь, девственная или практическая, незаменима для поэзии:

Знаете ли вы, что такое удача? Это получение красоты;

Просит милостыню в своем переулке, а королевскую пышность презирает.9

Ни одна свобода не казалась теперь такой сладкой, как рабство любви.

Наше пребывание здесь недолгое, но поскольку мы можем достичь

Не пренебрегайте славой, которая есть любовь.

Прислушиваться к мольбам сердца;

За пределами разума останется тайна жизни.

Оставьте работу и поцелуйте свою любимую прямо сейчас,

Этим богатым советом я одарил весь мир;

Когда весенние почки манят, ветер покидает свою мельницу.

И нежно скользит, чтобы поцеловать ветку с листьями.

Красавица Шираза, исполните мое требование любви,

А для вашего крота - этой прилипшей песчинки

За щеку жемчужную Хафиз бы отдал

Вся Бохара, весь Самарканд.....

Если бы судьба хоть раз могла бросить кости,

я бы попробовал бросить, какой бы ни была цена,

Чтобы мое дыхание, о Любовь, было едино с твоим;

Зачем мне тогда рай? ...

Тот, кто из золота и шелка сплел ваши локоны,

Кто создал красную розу и белую розу,

И подарил им свою щеку на медовый месяц...

Неужели Он не может дать мне, Своему сыну, терпения?10

Похоже, он наконец-то охладел к браку; если мы правильно истолкуем его тонкие стихи, он нашел себе жену и завел нескольких детей, прежде чем смог окончательно определиться между женщиной и вином. В некоторых стихах он, кажется, оплакивает ее смерть:

Моя госпожа, что дом мой

в рай превратила

, Когда в нем обитала,

С головы до ног ангельской благодатью божественной

Окутала ее; чиста она была, без греха;

Прекрасен, как луна, ее лик, и мудр;

Владык добрых и ласковых взгляд, Глаза ее

с превеликой прелестью сияли.

Тогда сердце мое сказало: Здесь я обрету покой!

Этот город дышит любовью во всех уголках.

Но в дальний путь она была обращена,

Увы, он не знал этого, Увы, бедное сердце!

Влияние какой-то холодной злой звезды

Ослабило мою руку, державшую ее; одиноко и далеко

Она путешествует, лежа на моей груди.11

В любом случае он стал домашним, вел тихую жизнь и редко выезжал за границу; по его словам, он позволял своим стихам путешествовать за него. Его приглашали ко многим королевским дворам, и на мгновение он был вынужден принять предложение султана Ахмада поселиться в королевском дворце в Багдаде.12 Но любовь к Ширазу держала его в плену; он сомневался, что в самом раю есть такие же прекрасные ручьи или такие же красные розы. Время от времени он писал хвалу персидским царевнам своего времени в надежде получить подарок, чтобы облегчить свою бедность; ведь в Персии не было издателей , чтобы выпустить свои чернила в открытое море, и искусство должно было ждать, держа шляпу в руке, в прихожих вельмож или царей. Однажды, правда, Хафиз чуть было не отправился за границу: индийский шах прислал ему не только приглашение, но и деньги на поездку; он отправился в путь и достиг Ормуза на берегу Персидского залива; он уже собирался сесть на корабль, когда буря расстроила его воображение и очаровала его стабильностью. Он вернулся в Шираз и послал шаху вместо себя поэму.

Диван, или сборник поэзии Хафиза, содержит 693 стихотворения. Большинство из них - оды, некоторые - четверостишия, некоторые - невразумительные фрагменты. Переводить их труднее, чем Данте, поскольку они звенят многочисленными рифмами, которые в английском языке превратились бы в доггерл, и изобилуют рекогносцировочными аллюзиями, которые щекотали умы того времени, но теперь лежат тяжелым грузом на крыльях песен. Часто его можно лучше передать в прозе:

Ночь уже клонилась к закату, когда, влекомый благоуханием роз, я спустился в сад, чтобы, подобно соловью, найти бальзам от лихорадки. В тени мелькнула роза, роза, красная, как замаскированная лампа, и я взглянул на ее лик......

Роза прекрасна только потому, что прекрасен лик моей возлюбленной..... Что такое благоухание зелени и ветерок, дующий в саду, если бы не щека моей возлюбленной, похожая на тюльпан? ...

Во мраке ночи я пытался освободить свое сердце от уз твоих локонов, но ощутил прикосновение твоей щеки и впился в твои губы. Я прижал тебя к своей груди, и волосы твои охватили меня, как пламя. Я прижался губами моими к губам твоим и отдал сердце и душу мою тебе, как выкуп.13

Хафиз был одним из тех блаженных и измученных душ, которые благодаря искусству, поэзии, подражанию и полубессознательному желанию стали настолько чувствительны к красоте, что хотят поклоняться - глазами, речью и кончиками пальцев - каждой прекрасной форме в камне, краске, плоти или цветке, и страдают в подавленном молчании, когда красота проходит мимо; но которые находят в каждом дне новое откровение прекрасного или изящного, некоторое прощение за краткость красоты и суверенитет смерти. Так Хафиз смешивал богохульства со своим поклонением и впадал в гневную ересь, даже восхваляя Вечного как источник, из которого проистекает вся земная красота.

Многие пытались сделать его респектабельным, интерпретируя его вино как духовный экстаз, его таверны как монастыри, его пламя как Божественный огонь. Правда, он стал суфием и шейхом, принял одеяние дервиша и написал стихи туманного мистицизма; но его настоящими богами были вино, женщина и песня. Было начато движение, чтобы судить его за неверие, но он избежал этого, заявив, что еретические стихи выражали взгляды христианина, а не его собственные. И все же он написал:

О фанатики! Не думайте, что вы защищены от греха гордыни, ибо разница между мечетью и неверной церковью - всего лишь суета,14

где неверный, конечно, означает христианин. Иногда Хафизу казалось, что Бог - лишь плод надежд человека:

И Тот, Кто влечет нас в эти тревожные дни,

Кого мы обожаем, хотя и знаем, кого Он убивает,

Он может печалиться о том, что нас больше нет,

Он тоже исчезнет в том же пламени.15

Когда он умер, его ортодоксальность была столь сомнительной, а гедонизм столь объемным, что некоторые возражали против его религиозных похорон; но его друзья спасли положение, аллегоризируя его поэзию. Позднее поколение увековечило его кости в саду Хафизийя, цветущем ширазскими розами, и предсказание поэта