Романески - Ален Роб-Грийе

это всего лишь становление, в котором отсутствует проект и которое подвержено, от фразы к фразе, самым причудливым изменениям, завися от малейшей мысли, прорезающей мозг, от малейшего слова, сказанного в воздух, или от самого беглого подозрения. Они создают себя сами, но вместо того чтобы каждый творил свою собственную реальность, создается целое, словно живая ткань, каждая клетка которой дает отпочковаться от себя другим и ваяет своих соседок. Персонажи непрерывно мастерят друг друга; мир вокруг них — это пока еще только секреция (чуть ли не отбросы) их предположений, лжи и бреда. Конечно, этот способ роста не очень здоров, он напоминает скорее патологическое разрастание, чем развитие пшеничного зерна, неуклонно направленное на формирование колоса. В этих условиях рассказываемая история неизбежно кружится на одном месте, если не оказывается вдруг в тупике — тогда она преспокойно возвращается вспять; а то еще и раздваивается или расщепляется на несколько параллельных рядов, которые незамедлительно влияют один на другой, либо взаимоуничтожаясь, либо сочетаясь в неожиданном синтезе.

Там имеются романист Латтирайль, мадемуазель Лорпайер, также романистка, почтовый служащий Сентюр, не выдающий адресату или подделывающий корреспонденцию, Птичий Помет — испорченная девчонка, с которой вечные истории, Жуан Симон — патрон Маю, сын Зяблик, Джулия и т. д. Уже эти персонажи вызывают сомнения: не сочинены ли некоторые из них другими? Что же говорить о толпе более или менее эпизодических статистов, материализациях мыслей того или иного главного героя. Они появляются и исчезают, преображаются, множатся, пропадают бесследно, создают, в свою очередь, новые фикции — и те вплетаются в интригу и вскоре оборачиваются против действительности, из которой возникли.

Сам Маю — действительно ли он свидетель этой фантасмагории? Или ее бог? Или просто, как все другие, одна из фикций с нелепо-трагической судьбой, тех, которые упорно посещают край между Агапой и Фантуаном53 — это безрассудное предместье реальности? Для начала Маю с трудом выкарабкивается из сна; ему с трудом удается уйти от своих четырнадцати братьев-близнецов; он размышляет о том, что нужно найти какую-нибудь контору, чтобы ходить туда, как делают другие. Маю берет с собой только фотографию, украшавшую стену его комнаты: там изображены винные ягоды, от созерцания которых у него внутри «образуется пустота». Он находит работодателя — Жуана Симона, который пытается вести переписку со своей клиентурой в обход почтового работника Сентюра. Птичий Помет, дочка Жуана Симона, делает вид, что Маю дал ей оплеуху или, наоборот, что не дал, непонятно, или, скорее, что она сама дала ему оплеуху… Спустя несколько страниц повествование необычайно запутывается, и, к несчастью, у нас нет возможности его здесь проанализировать; так что, когда в действие вступают двое романистов и почтовик — которые все трое открыто претендуют на то, что пишут историю, — эта история быстро и весело переходит границы понятного. Отчаявшись, Маю возвращается домой, избавленный наконец, как он думает, от всего этого вороха «рыхлых персонажей». Сто последних страниц книги — это уже только сырой материал, кусочки разлагаемой на составные части действительности, которые оказываются по меньшей мере столь же любопытными, как всё предшествующее, столь же богатыми содержанием и увлекательными: здесь и слова, падающие с неба, не оставляя следов, и дети, говорящие «задом наперед», и кончик уха, шевелящийся возле колонны во время какого-то собрания… Уже невозможно сказать, кто он, Робер Пенже: добросовестный экспериментатор в своей лаборатории или ясновидящий, который злоупотребляет наркотиком. Заключение повествования загадочно: «Вот. Мне нечего больше сказать, но мне остается всё, я выиграл».

Однако, все, конечно, возобновляется — ради «чести продолжать». Теперь это называется «Лис и компас». Новый Роман начинается как бы в серых тонах, снова — при пробуждении; что-то возможное бродит по углам — возможные жизни, возможная литература… Роману, говорят нам, подобает начинаться словами «Я родился…», однако под перо суется нечто другое, оно крутится, настойчиво возвращается: «Меня укололи длинной иглой…» Необходимо уточнение: «Рождение предмета, как я заметил, всегда происходит не сегодня; суета вокруг мешает ему высунуть голову, а назавтра ты отдаешь себе отчет, что он существует. А потому, чтобы наилучшим образом объяснить происхождение, следовало бы начать с шумов во рту и затем постепенно перейти к членораздельным словам, вплоть до момента, когда слушатель, не задавая себе вопросов, будет участвовать в твоей истории». Именно это и имеет здесь место. Мало-помалу, через отклонения в сторону и неудачи, в картине вырисовывается пятно рыжего цвета (если в «Маю» герои писали романы, то в «Лисе» они занимаются живописью). Это пятно, вначале неясное, вскоре принимает форму лисицы, которая подразделяется на несколько персонажей; один из них — не кто иной, как Давид, Вечный Жид. Лис измышляет путешествие: это будет путешествие в Израиль. Следует нечто вроде репортажа о жизни в кибуцах, прерываемого библейскими или иными реминисценциями, явлениями фараонов и султанов и даже еще более неожиданными встречами — например, с Дон-Кихотом в его кастильской пустыне. Этот документальный фильм затягивается в обстановке жаркого палестинского лета. Рассказчика беспокоит усталость, которую он замечает у читателя и у самого себя, а также и у своих путешественников: «С ними что-то не так, — говорит он, — может быть, они уже вернулись?» Однако Лису и Давиду еще предстоит познакомиться с Марией Магдалиной по прозвищу Мама, которая поможет им сесть на корабль, идущий обратно, и, что важнее, с сидящим на корточках Писцом: «Будьте осторожны. Не разговаривайте с ним, он все записывает». И действительно, он тут же заносит в свои анналы эту встречу с самим собой: «Вот факт, один из миллиардов фактов, за ними не признают никакой практической ценности, их просто фиксируют — и всё».

Наконец Лис, который уже давно слился с рассказчиком (по имени Джон Хлопотун Порридж), самым естественным образом снова оказывается в Фантуане. Маю и другие упрекают его в том, что он ненадолго их покинул. Разве он их больше не любит? «Да нет же, я люблю вас, мы друзья на всю жизнь… Вот я». Между аперитивами и неспешными прогулками по случаю возвращения появляется мадемуазель Лорпайер, романистка; она спрашивает Джона, к чему он всё это ведет. Тот смутно вспоминает, что собирался писать работу о Марии Стюарт, говорил о происхождении, а потом «все пошло по другому пути». Тогда она дает ему совет: книга всегда должна начинаться словами «Я родился…». Что касается этого романа, то он завершается парадоксально — целой коллекцией возможных начал, которые все берут за исходный момент эти два слова, но дальше переходят в какофонию незаконченных фраз, криков, бормотания и прочих «шумов во рту».

И теперь нужно