Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

Если только она подарит свою улыбку, столь милую, Или если за столом она укроет подушкой ноги своего возлюбленного; Дай мне яблоко, что она надкусила, Бокал, из которого она пила, подари, И, когда мой поцелуй прикажет, Ее лоно, скрытое доселе, покажет.21

Было ли это просто выдачей желаемого за действительное? Очевидно, нет. В Лейпциге он нашел хорошенькую головку — Аннетту Шонкопф, — которая была готова войти хотя бы в притвор любви. Она была дочерью виноторговца, который подавал студентам полуденный обед; Гете часто обедал там и влюбился в нее. Она отвечала на его пыл разумной сдержанностью и позволяла другим мужчинам проявлять к ней внимание; он стал ревновать и шпионить за ней; они ссорились и мирились, ссорились и мирились, ссорились и расставались. Даже в этих экстазах он напоминал себе, что он внук бюргермейстера и что в нем живет даймон — порыв и стремление всеядного гения, требующего свободы для своего полного развития в соответствии со своей судьбой. Аннет приняла другого жениха.

Гете считал это поражением и пытался забыть о нем в рассеянности. «Я действительно потерял ее, и неистовство, с которым я мстил за свою вину самому себе, нападая различными бешеными способами на свою физическую природу, чтобы нанести хоть какой-то урон своей моральной природе, очень способствовало телесным недугам, под которыми я потерял несколько лучших лет своей жизни».22 Он погрузился в меланхолию, страдал от нервного несварения желудка, у него развилась болезненная опухоль на шее, и однажды ночью он проснулся с почти смертельным кровотечением. Он покинул Лейпциг, не получив диплома, и вернулся во Франкфурт (сентябрь 1768 года), чтобы встретить отцовские упреки и материнскую любовь.

Во время своего долгого выздоровления он познакомился с Сюзанной фон Клеттенберг, больной, добродушной моравской пиетисткой. «Ее спокойствие и душевный мир никогда не покидали ее; она смотрела на свою болезнь как на необходимый элемент ее преходящего земного существования».23 Спустя годы он с сочувствием и мастерством описал ее в «Исповеди прекрасной души», которую он вставил в «Вильгельм Мейстерс Лерьяхре», но он очень беспардонно записал ее утверждения, что его нервозность и меланхолия были вызваны тем, что он не смог примириться с Богом.

С юности я считал, что нахожусь в очень хороших отношениях с моим Богом, и даже допускал… что он может быть в долгу передо мной, поскольку я был достаточно смел, чтобы думать, что мне есть что ему простить. Это предположение основывалось на моей безграничной доброй воле, которой, как мне казалось, он должен был оказывать большее содействие. Можно себе представить, как часто я вступал в споры по этому поводу с друзьями, которые, однако, всегда заканчивались самым дружеским образом.24

Тем не менее, он пережил несколько эпизодов благочестия, вплоть до посещения некоторых заседаний Моравского братства; но его оттолкнул «посредственный интеллект» этих простых людей,25 и вскоре вернулся к своему случайному сочетанию пантеистической веры и рационалистического сомнения.

В апреле 1770 года он отправился в Страсбург, надеясь получить диплом юриста. Сокурсник описал его (тогда ему был двадцать один год) как «красивую фигуру, с великолепным лбом и большими, горящими глазами», но добавил: «С этим молодым человеком не все было гладко, так как он казался диким и неустроенным».26 Возможно, долгая болезнь нервировала его; его «даймон» был слишком тревожен, чтобы позволить ему обрести стабильность; но какой юноша, в крови которого течет огонь, может наслаждаться покоем? Когда он стоял перед великим собором, то патриотично приветствовал его как не католический, а «немецкую архитектуру, нашу архитектуру, ибо итальянцы не могут похвастаться ничем подобным, ни тем более французы».27 (Он еще не видел ни Италии, ни Франции). «В одиночку я взобрался на самую высокую вершину башни… и осмелился выйти на платформу, площадь которой едва достигала одного квадратного ярда….. Я подвергал себя этому ужасу и пытке так много раз, пока пережитое не стало для меня безразличным».28 Один из его профессоров отмечал, что «герр Гете вел себя так, что его считали мерзким претендентом на ученость, яростным противником всех религиозных учений… Было почти всеобщим мнением, что у него на верхнем этаже расшатался шифер».29

Десятки новых впечатлений питали его пламя. Он несколько раз встречался с Гердером во время его пребывания в Страсбурге. Гердер, который был на пять лет старше, доминировал в этих встречах; Гете, в скромной интермедии, назвал себя «планетой», вращающейся вокруг солнца Гердера. Его беспокоила диктаторская склонность Гердера, но он побуждал его читать старые баллады, «Оссиана» Макфера-сына и (в переводе Виланда) Шекспира. Кроме того, он читал Вольтера, Руссо и Дидро. Помимо занятий юриспруденцией, он посещал курсы химии, анатомии, акушерства… И продолжал изучать женщин.

Он чувствовал их очарование со всей острой чувствительностью поэта, со всем электрическим накалом юности. Сорок семь лет спустя он сказал Эккерману, что верит в таинственное магнетическое влияние одного человека на другого, и больше всего — через разницу полов.30 Его волновала легкая и развязная походка девушек, музыка их голосов и смеха, цвет и шелест их платьев; он завидовал близости цветка, который они иногда носили в корсаже или в волосах. Одно за другим эти волшебные существа взывали к его крови, росли в его воображении и двигали его пером. Уже были Гретхен и Аннет; скоро появятся Лотта, Лили и Шарлотта; позже — Минна и Ульрика. Но теперь, в Зезенхайме (близ Страсбурга), появилась самая привлекательная из них — Фридерика Брион.

Она была младшей дочерью (девятнадцать лет в 1771 году) городского пастора, которого Гете сравнивал с добродетельным викарием Уэйкфилда Голдсмита. Страницы, посвященные Фридерике в автобиографии Гёте, — лучшая проза, которую он когда-либо писал.31 Несколько раз он выезжал из Страсбурга, чтобы насладиться нетронутой простотой этой сельской семьи. Он брал Фридерику с собой на долгие прогулки, ведь на свежем воздухе она чувствовала себя как дома. Она полюбила его и давала ему все, что он просил. «В одиноком месте в лесу мы обнялись с глубоким чувством и дали друг другу самые верные заверения в том, что