Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

котором преобладали торговцы и ярмарки, а также императорским местом коронации немецких королей и святых римских императоров. В 1749 году в нем проживало 33 000 человек, почти все набожные, воспитанные и благонравные. Местом рождения Гете был основательный четырехэтажный дом (уничтожен пожаром в 1944 году, восстановлен в 1951-м). Его отец, Иоганн Каспар Гете, был сыном преуспевающего портного и трактирщика; гордыня и высокомерие погубили его политическую карьеру, и он отошел от адвокатской практики, занявшись любительской научной деятельностью в своей элегантной библиотеке. В 1748 году он женился на Катарине Элизабет, дочери Иоганна Вольфганга Текстора, шульгайса или бюргермайстера из Франкфурта. Ее сын никогда не забывал, что через нее он принадлежал к нетитулованному патрициату, который управлял городом на протяжении многих поколений. В семьдесят восемь лет он сказал Эккерману: «Мы, франкфуртские патриции, всегда считали себя равными дворянам; и когда я держал в руках дворянский диплом [выданный ему в 1782 году], я, по моему собственному мнению, не имел ничего больше, чем обладал давным-давно».12 Он считал, что «nur die Lumpe sind bescheiden» — скромны только негодяи.13

Он был старшим из шести детей, из которых только он и его сестра Корнелия пережили детство; в те времена воспитание детей было потерянным трудом любви. Это не была счастливая семья; мать была доброй натурой, склонной к юмору и поэзии, но отец был педантичным дисциплинированным человеком, который отчуждал своих отпрысков суровостью и нетерпеливостью своего нрава. «С моим отцом, — вспоминал Гете, — не могло быть никаких приятных отношений».14 От него, а также от опыта работы в тайном совете, Гёте, возможно, перенял ту жесткость, которая проявилась в его дальнейшей жизни. От матери он, возможно, перенял свой поэтический дух и любовь к драме. Она построила в своем доме театр марионеток; ее сын так и не смог оправиться от его очарования.

Первое образование дети получили от отца, затем от репетиторов. Вольфганг овладел латинским, греческим и английским языками, немного ивритом, научился говорить по-французски и по-итальянски. Он научился играть на клавесине и виолончели, делать наброски и рисовать, ездить верхом, фехтовать и танцевать. Но лучшим учителем для него была жизнь. Он исследовал все кварталы Франкфурта, включая Юденгассе; заглядывался на хорошеньких еврейских девушек, посещал еврейскую школу, присутствовал при обрезании, составил некоторое представление о еврейских святых днях.15 Франкфуртские ярмарки, привозившие в город экзотические лица и товары, способствовали его образованию; то же самое делали французские офицеры в доме Гете во время Семилетней войны. В 1764 году пятнадцатилетний мальчик увидел коронацию Иосифа II в качестве короля римлян; он впитал в себя все, что там было, и потратил двадцать страниц на описание этого события в своей автобиографии.16

В четырнадцать лет у него случился первый из многочисленных любовных романов, на основе которых написана половина его поэзии. К тому времени он уже завоевал репутацию человека, умеющего писать стихи. Несколько мальчиков, с которыми он иногда общался, попросили его сочинить стихотворное письмо в стиле девушки к юноше; он сделал это так хорошо, что его передали влюбленному члену группы, как исходящее от объекта его преданности. Этот юноша хотел ответить ему тем же, но ему не хватало остроумия и рифмы; не сочинит ли Гете для него ответ? Гете согласился, и в благодарность влюбленный оплатил расходы на поездку группы в пригородный трактир. Официанткой там была девушка лет десяти, которую звали Маргарита-Гретхен; Гёте дал это имя героине «Фауста». Возможно, благодаря прочитанным романам и написанным письмам он был в настроении оценить очарование девичества. «Первые склонности к любви в незапятнанной юности, — писал он в шестьдесят лет, — принимают совершенно духовное направление. Природа, кажется, желает, чтобы один пол мог чувствами воспринимать добро и красоту в другом. И вот, при виде этой девушки и благодаря моей сильной склонности к ней, мне открылся новый мир прекрасного и превосходного».17 Он никогда не терял этот мир; одна за другой женщины будоражили его чувствительный дух, почти всегда с благоговением, а также с желанием; в возрасте семидесяти трех лет он влюбился в семнадцатилетнюю девушку.

Некоторое время он был слишком потрясен, чтобы разговаривать с очаровательницей. «Я ходил в церковь из любви к ней и… во время длинной протестантской службы смотрел на нее, как на наполненную».18 Он снова увидел ее в трактире, сидящую, как другая Гретхен, за прялкой. Теперь она взяла инициативу в свои руки и с радостью подписала второе любовное письмо, которое он сфабриковал как письмо от девушки. Затем один из них, которого Гете рекомендовал своему деду, был пойман на подделке облигаций и завещаний; родители Вольфганга запретили ему общаться с этими мальчиками; Гретхен переехала в далекий город, и Гете больше никогда ее не видел. Он был очень огорчен, когда узнал, что она сказала: «Я всегда обращалась с ним как с ребенком».19

Теперь (1765) он был вполне доволен тем, что покинул Франкфурт и изучал право в Лейпцигском университете. Как и всякий нетерпеливый юноша, он много читал, не ограничиваясь только своими предметами. В библиотеке отца он уже просматривал «Исторический и критический словарь» Бейля, что сильно повредило его религиозной вере; «и как только я приехал в Лейпциг, я попытался полностью освободиться от связи с церковью».20 На некоторое время он погрузился в мистицизм, алхимию, даже магию; это тоже вошло в «Фауста». Он пробовал свои силы в офорте и гравюре на дереве, изучал коллекцию картин в Дрездене, часто посещал художника Осера в Лейпциге. Через Осера он познакомился с трудами Винкельмана; через них, а также через «Лаокоон» Лессинга, он получил первые прививки благоговения перед классическим стилем. Вместе с другими студентами он готовил радушный прием для Винкельмана в Лейпциге, когда пришло известие, что Винкельман был убит в Триесте (1768).

В его отношении к миру преобладало чувство прекрасного. В религии ему нравились только ее красочные и драматичные таинства. Философия в изложении философов, за исключением Спинозы, была ему безразлична; он содрогался от логики и бежал от Канта. Он любил драму, написал в Лейпциге никудышную пьесу и сочинял стихи почти каждый день, даже слушая лекции по праву. Стихи, которые он опубликовал под названием Das Leipziger Liederbuch, написаны в стиле Анакреона, игривые, иногда эротические:

И все же я доволен и полон радости,