Кречет. Книга 1-4 - Жюльетта Бенцони

Если правительство не вернет мне то, что задолжало Родриго Хорталесу, мне придется вместе с Терезой и Эжени уехать в Соединенные Штаты. И Мирабо, животное, знает это! Ах, если бы я был по-прежнему богат! Но ничего, я умею бороться, я привык… Поговорим лучше о вас. Что за письмо передал вам барон?

Вместо ответа Турнемин вынул письмо и протянул его Бомарше.

— Конечно, вы едете? — спросил Пьер-Огюстен, ознакомившись с письмом. — Но сначала давайте обсудим все как следует.

— Естественно!

— Я думаю, вам ясно, что это скорей всего ловушка. Видимо, кто-то сомневается в вашей смерти и хочет выманить вас из норы.

— Я с вами согласен, но просьба такова, что я не имею права отказаться. Кроме того, мне любопытно…

— Любопытство может стоить вам жизни, молодой человек. Маска будет сорвана раньше, чем нужно.

— Но я не собираюсь идти на свидание в образе моряка. В письме сказано, что только Турнемин может спасти королеву. Превий выбрал для меня роль американского матроса…

— И она прекрасно вам подходит, мы не ошиблись. Кстати…

Бомарше открыл дверцу шкафа и вынул оттуда пачку документов. Жестом пригласив Турнемина к столу, Бомарше разложил бумаги, отыскав среди них одну, с пробелами между строк, он заполнил ее и протянул большой шуршащий лист Жилю. Это был паспорт со всеми необходимыми печатями и подписью графа Верженна, министра иностранных дел, выписанный на имя капитана Джона Вогана из Провиданса (Род-Айленд).

— И еще, — сказал Бомарше, протягивая Жилю пачку старых пожелтевших бумаг, — это документы с пиратского корабля «Сускеана», принадлежавшего Джону Вогану. С этими документами вы можете разъезжать по всей стране, останавливаться в любой гостинице. Да, чуть не забыл…

Писатель открыл сундук, стоявший в самом темном углу комнаты и вынул из него объемистый мешочек, издававший приятный металлический звон.

— Возьмите, — только и сказал Бомарше.

Не говоря ни слова, Жиль взял деньги и положил себе в карман. Это было годовое жалованье королевского гвардейца, Людовик XVI позаботился об американском моряке.

— Скажите, мой друг, — спросил шевалье, разглядывая документы, — куда уплыло судно и что стало с его капитаном?

Бомарше пожал плечами.

— Корабль на дне моря, где-то между Блекпулом и островом Мен, а капитан в земле. Я сам похоронил его возле разрушенной церкви, когда море выбросило тело на берег Святой Анны. У него были при себе документы, и я решил сохранить их. Как теперь вижу, я не ошибся… Не волнуйтесь, на этом свете другого капитана Вогана нет…

Жиль сложил документы, не задавая лишних вопросов о том, каким образом французский драматург оказался на берегах Ирландского моря именно в тот момент, когда нужно было похоронить американского капитана.

Нет, не о приключениях Бомарше думал Турнемин. Название корабля пробудило в нем сладостные воспоминания о долине реки Сускеаны, где среди маисовых полей стояла деревня сильного индейского племени сенеков. Жиль как будто снова увидел изгиб реки, изгородь из кольев, столб пыток, взгляд ненавистного колдуна Хоакина, гордую позу вождя Сагоевата и, наконец, мучительную красоту Ситапаноки, женщины, заставившей его забыть Жюдит. Он знал, что никогда не сможет забыть глаза, похожие на озера жидкого золота, несравненный стан и руки, так часто обнимавшие его. Ни один смертный, обладавший богиней, не сможет вытеснить ее из своей памяти.

Час спустя только что прибывший в Париж американец остановился на постоялом дворе в

тупике Пти-Фрер.

Винклерид собирался в Версаль, на прощание он показал пальцем на веселую вывеску кабачка и предложил:

— Может, как-нибудь днем сходим, поедим креветок? Или вдвоем нас узнают? Помнишь?..

— Еще бы, такое не забывается! Когда я снова стану самим собой, мы обязательно придем сюда и попробуем их креветки.

— Послушай, — сказал Ульрих-Август, ставя ногу в стремя, — я не могу тебе позволить одному идти в эту ловушку. Я поеду с тобой.

— Спасибо, но это невозможно. Ведь твой полк тоже идет в Фонтенбло?

— Конечно, но с королем. Мы будем там уже десятого. Значит, я могу пойти на свидание вместе с тобой. Я спрячусь и, если будет надо, тебе помогу.

— Нет, друг мой, я должен пойти туда один.

Жиль никогда не сомневался в дружбе Винклерида, но это новое проявление привязанности тронуло его. Простившись со швейцарцем. Жиль поднялся к себе, бросил вещи в угол и упал в кресло возле камина. Тень Ситапаноки преследовала его, она обвилась, словно змея вокруг старой, пожелтевшей бумаги. Невидящими глазами смотрел Турнемин в огонь камина и вспоминал прекрасную индианку.

Из зеркального трюмо с манерными пастушками на Турнемина глядело лицо неизвестного, усиливая странное впечатление, пленником которого он стал с того момента, как Пьер-Огюстен вручил ему письмо с затонувшей «Сускеаны». Ему казалось, что душа моряка вселилась в него и теперь зовет в огромную и таинственную страну, которую он полюбил с первого взгляда. Как хотелось ему вернуться в нее, покинуть Францию, слишком культурную и благополучную, оставить двор и снова увидеть бескрайний океан, горы, долины, дремучие леса, куда еще не ступала нога человека.

Сидя возле камина. Жиль вел самый жестокий бой в своей жизни. Он боролся с собой, со своим эгоизмом, с жаждой приключений. Вместо того чтобы очертя голову влезать в западню, спасать королеву, не лучше ли выйти из гостиницы и отправиться в особняк Мессажери и там узнать расписание почтовых судов, отплывающих из Бреста или Нанта, Шербура или Гавра… Сесть на корабль и позволить голубой зыби Атлантики убаюкать себя мечтами о новой жизни, начатой под именем Джона Вогана.

Но отъезд был бы побегом, а это слово для человека с храбрым сердцем всегда звучит похоронным звоном по его доброму имени. И если на жизнь королевы действительно покушаются, то какой бы плохой женой и советчицей она ни была, смерть ее и горе короля навеки лишили бы его покоя…

И еще Жюдит… Принесшая ему столько печали и радости, никогда не доверявшая ему, ветреная и порывистая, но бесконечно любимая. Ведь ради нее он оставил нежную, покорную Ситапаноки, отдавшуюся ему так просто, как лань отдается оленю в глубине леса…

Жизнь в доме Бомарше показала ему, какой радостной может быть семейная жизнь, и он чуть не проклял клятву, данную им королю, всегда и везде служить ему, словно охотничий кречет, по первому приказанию обрушиваться на врага и поражать его. Турнемин мог взять свое слово, поторговаться с небом и совестью, но…

— Мое слово… могут подумать, что я боюсь…

Он сказал эти слова вслух и вздрогнул от собственного голоса. Чары рассеялись. В тот же момент приоткрылась дверь, появилась голова слуги.

— Сударь, вы будете