День цветения - Ярослава Кузнецова

Дальше — двое Стессов, папа и старший сын, мы с Гереном, младший Стесс с Канелой, тоже мне, дева-охотница, в седле-то толком не сидит, отец с Элджмиром Гравеном, зануда Майберт и Агаврин "пасынок", знаем мы — подобрала черт знает где, за смазливую рожицу да "талант Игрока", растит теперь этакого "львенка". Тоже мне, львенок — на кота еле тянет… Тьфу, да ну их обоих! А по тому краю оврага остальные Агаврины "мальчики" попарно, с вкраплениями еще каких-то, как зовут — хоть убей, не помню.

Вы как хотите, а я наше с Гереном место выбрал специально, даже отобрал. У Майберта с Котиком. Нечего тут. Разлетелись, ишь! Чует мое сердце, дракон пойдет именно сюда.

У нас-то по правую руку овраг совсем близко подходит, и склон тут самый пологий. Если верить сестре моей младшей, то дракон все-таки не тупица, и не побежит просто вперед, очертя голову. Будет бежать, да соображать, куда бы свернуть. И туточки свернет, или я не гвардеец королевы! Она, Альсарена, то есть, про дракона кое-что знает. Я у Иморева мальца поспрашивал — тот истинно подтвердил, да, мол, все лето госпожа за драконом следила, из лесу не вылазила. Только, мол, робкий он, ни собак, ни людей близко не подпускает. Но загонщики его подымут. Почти сотня человек с погремушками, хочешь, не хочешь, а побежишь как оглашенный.

И я, ну, мы с Гереном, тварищу эту и убьем. Драконоборцы, а? Как святой Ломингол. Представляете — шум, гам, рожки трубят, и мы въезжаем в ворота Треверргара, а на шесте между лошадьми — туша драконья. И пасть оскалена, и гребень по земле царапает, и хвост шипастый волочится. Красота!

Альсарена не поехала, нос кривит, марантинские принципы, отвращение к убийству, и так далее… Раньше, между прочим, не брезговала. Ладно, вот привезем тушу, так уж и быть — пусть исследует на здоровье. Хоть до посинения. Все равно, сдается мне, тварь эту есть нельзя. А из шкуры сделаем чучело. Для убеждения маловеров.

Альсарена Треверра

Здесь, наверху, не очень-то уютно. Впрочем, внизу еще хуже. Развалины, как их не благоустраивай… Однако Стуро вроде бы привык. Не жалуется. Даже с некоторой гордостью показывает мне новшество — собственноручно изготовленную ширму. Я ее еще не видела. Четыре большие, с трогательным тщанием выструганные рамки, на рамки натянут проклеенный холст. На холсте — роспись. Краски тоже клеевые; белила, ламповая сажа, охра, немного кобальта.

Я ошарашено гляжу на протянутую по всем четырем прямоугольникам тающую линию гор, настолько точную, что пустота холста по обеим ее сторонам неожиданно приобретает наполненность и значение, какое никогда не дал бы скрупулезно проработанный пейзаж. Я знаю это место. И от узнавания слезы наворачиваются на глаза. О, Господи! Все еще не кончилось, все тут, рядом, жутко, больно… И ничего не надо говорить. Стуро понимает. Мое оглушенное молчание — лучшее признание его талантов. Я удивляюсь. Откуда взялось? С гор, с ледников, дикарь же дикий, изгнанник, отшельник, людей не видел… Но сердце пропустило удар, и теперь путается, пытаясь восстановить ритм, а в ресницах мокро, а он смущенно сопит за спиной. За такое положено благодарить, да, мой хороший? Только — как?

— Этот… идет, — говорит Стуро.

Я оборачиваюсь, моргаю, шмыгаю носом. Не понимаю.

— Этот. Он. Который с Маукаброй. Только он сейчас один.

Собственно, я пришла сюда для беседы с оным "этим…", которого не оказалось внизу, и я решила немного его подождать. Благо, гости и отец увлеченно занимались истреблением братьев наших меньших по ту сторону озера. А Стуро, пока время позволяет, поднял меня в свою комнатушку на самой верхотуре. Чтобы не мерзнуть и вообще. А собак мы оставили внизу, пусть побегают, я их в последние дни не баловала свободой. Ну да. Из головы вылетело.

Окошки у Стуро маленькие, затянутые промасленным пергаментом, к тому же разрисованные цветами и птицами. Короче, пропускают они малую толику света, да и то в разгар дня. Открывать их, чтобы выглянуть — замаешься. "Этот" так "этот". Без Маукабры, тем лучше. Мы вышли на лестницу, и из небольшого коридорчика перебрались на балкон. Создавая убежище, Имори постарался сделать так, чтобы ни один посторонний трупоед не смог забраться на верхние этажи гиротского замка, ни к козам, ни к их хозяину. А означенному козьему хозяину было бы сподручней бродить по апартаментам и посещать своих подопечных. Для этого лестница от Стуровой каморки к хлеву была расчищена и починена, а лестницы, ведущие с первого этажа наверх — уничтожены. Кроме того, устроен балкон. Вернее, в давние времена он выглядел как открытая галерея по внешнему периметру донжона, а теперь на ее месте остались только черные от смолы обрубки балок, упрямо торчащие из стены. К балкам Имори прибил несколько досок. Получилась, так сказать, входная дверь. В десяти локтях над землей.

Я прицепилась к Стуро и он спустил меня вниз. Аблисы переносят тяжести (все равно, одушевленные или нет) не на спине, как мы, люди, привыкли, а на груди. Так носят детишек женщины-альханы, только они смещают живой кулек на бедро, а аблисы стараются распределить груз строго по оси симметрии. Стуро продемонстрировал чудеса силовой эквилибристики со мной в качестве балласта, но я, как уже не раз случалось, не вовремя опустила ноги и мы таки кувырнулись в промороженную траву.

Заросший лещиной склон холма и угрюмые развалины никак не проявляли присутствие посторонних. Однако Стуро поежился и сказал:

— Он там, в зале. Он словно бы что-то ищет. Он собирается скоро уходить.

— Тогда я потороплюсь. Когда еще его застанем. А ты спрячься.

Я поднялась, отряхивая с юбки мертвые листья. Стуро задержал меня.

— Альса, ты… Знаешь… ну, не подходи к нему близко.

— Он агрессивен?

— Нет. Он… ну, странный. Альса, знаешь, давай оставим…

— Странный, ха! Тоже мне, кладбищенский кошмар. Я сама из трупоедов. Из потомственных. Послушай, мне же абсолютно все равно, что он там будет думать в своей голове. Пусть хоть лопнет от злости. Все, я побежала. Нет, нет, отпусти меня. Решили сделать, значит сделаем. Не в моих правилах идти на попятный.

— Я буду рядом.

Герой ты мой. Толку от тебя. Хотя вампирских клыков любой разбойник перепугается. А от воя сатанинского тем паче сбежит. Но это мы на крайний случай оставим. А сейчас по-мирному побеседуем, по-соседски.

Практически весь первый (или второй, если считать полуподвальный первым) этаж гиротского донжона занимал большой зал. Должно быть, пиршественный. У дальней его стены, между пятен костровищ, кто-то сидел на корточках спиной ко входу и копался в мусоре. Покопавшись, выпрямился, резко дернул головой, как бы закидывая что-то в рот, потом вообще поднялся на ноги и повернулся лицом ко мне.