Юки-онна, или Записки о ёкаях - Лафкадио Хирн

class="p1">Неподалеку от ворот стояла статуя дзидзо. Этот дзидзо считался покровителем больных детей. Перед ним частенько лежали приношения в виде маленьких рисовых пирожков. Это значило, что кто-то молился за больного ребенка, а количество пирожков означало возраст. Чаще всего их было два-три, редко семь или десять. Амидадзи-но-бикуни ухаживала за статуей, зажигала перед ней благовония, приносила цветы из садика, который разбила позади храма.

Сходив с утра за подаянием, она усаживалась за маленький станок и ткала полотно – слишком узкое, чтобы шить из него одежду. Но ткань у нее покупали торговцы, которые знали ее историю; они дарили монахине крошечные чашечки, вазочки для цветов и причудливые карликовые деревца для сада.

Самой большой ее радостью было общество детей. Дети в Японии часто играют во дворах храмов. Множество ребятишек провели самые счастливые часы во дворе Амидадзи. Матерям это нравилось, и они велели им никогда не смеяться над бикуни[88].

– Иногда она странно себя ведет, – говорили они, – но у нее когда-то умер маленький сын, и материнское сердце этого не вынесло. Поэтому будьте с ней очень ласковы и почтительны.

Они и были ласковы, хотя вовсе не подобострастны. Дети называли ее «Бикуни-сан»[89] и вежливо ей кланялись, но в остальном обращались с монахиней как с ровней. Они вместе играли, а еще она угощала их чаем из крошечных чашечек, готовила груды рисовых пирожков размером с горошину и ткала на своем станке лен и шелк для кукольных одежек. Для детей она была все равно как старшая сестра.

Они ходили к бикуни[90] каждый день, пока не вырастали; ступив на нелегкий жизненный путь и став родителями, они сами посылали детей играть к бикуни. Их дети любили ее не меньше. Бикуни успела поиграть с правнуками тех, кто помнил, как построили Амидадзи!

Люди следили за тем, чтобы она ни в чем не нуждалась. Ей всегда подавали очень щедро. Поэтому она могла баловать детей и досыта кормить разных зверюшек. В храме гнездились птицы; они ели из рук и приучились не садиться на головы Будд.

Через несколько дней после похорон бикуни ко мне явилась толпа ребятишек. Девочка лет девяти заговорила:

– Господин, мы хотим сделать одно дело для О-бикуни-сан. Ей поставили большой хака[91]. Он очень красив. Но мы решили поставить еще один, совсем малюсенький. Она нам часто говорила, что хочет маленький хака. Каменотес обещал его изготовить, если мы ему заплатим. Не дадите ли вы нам денег?

– Охотно, – сказал я. – Но где же вы теперь будете играть?

Она ответила с улыбкой:

– Во дворе храма Амиды, как и раньше. Ведь О-бикуни-сан похоронили там. Она будет слышать нас и радоваться!

Хару

Хару растили дома, на старый лад. Это воспитание подарило миру прелестнейших женщин. Оно развивало простоту души, естественное изящество, послушание и любовь к долгу. Пожалуй, только в Японии и найдешь эти качества в таком изобилии. Ни в каком другом обществе, кроме старинного японского, существа столько прекрасные и утонченные не прижились бы. Традиция не готовила их к суровым испытаниям современного мира. Хорошо воспитанную девушку учили полностью покоряться воле мужа. Ей не позволялось выказывать ревность, горе и гнев, даже если обстоятельства к этому вынуждали; изъяны супруга следовало преодолевать добротой и любезностью. Короче говоря, от нее требовалась сверхчеловеческое самоотвержение, по крайней мере внешне. Так, конечно, она могла жить только с равным себе мужем, умеющим тонко распознавать и угадывать ее чувства, отнюдь не раня их.

Хару происходила из более знатной семьи, чем ее супруг, и была для него, пожалуй, слишком утонченной. Он плохо ее понимал. Они поженились совсем юными, поначалу жили скромно, но постепенно добились достатка, потому что муж Хару оказался смышленым дельцом. Иногда ей казалось, что в пору бедности его любовь была сильней. Женщины в этом редко ошибаются.

Она по-прежнему шила мужу одежду, и он хвалил ее изделия. Она исполняла его желания, помогала ему одеваться и раздеваться, наполняла их хорошенький дом уютом, нежно провожала супруга утром в лавку и приветствовала вечером, безупречно принимала его друзей, с удивительной бережливостью вела хозяйство и редко просила о том, что стоило денег. Впрочем, она редко в чем-либо нуждалась – муж никогда не скупился, и ему нравилось видеть Хару хорошо одетой. Она напоминала тогда прекрасную серебристую бабочку. Муж водил ее в театры и другие места развлечений; весной они вместе любовались цветущими вишнями, летом – сверканием светлячков, осенью – алой кленовой листвой. Иногда они проводили день в Майко, у моря, где сосны покачивались на ветру, словно девушки в танце, или в Киёмидзу, в старом загородном доме, где до сих пор все осталось, как пятьсот лет назад. Там деревья отбрасывают густую тень, журчит холодная чистая вода, текущая из пещер, и печально поют незримые флейты, в которые на старинный манер дует ветер. В их неумолчных нежных голосах слышатся безмятежность и грусть, которые сливаются, как золото и синева на закатном небе.

Не считая этого, Хару редко выходила из дому. Родные у обоих жили далеко, в другой провинции; друзей у Хару было мало. Ей нравилось украшать цветами ниши и домашние алтари, прибирать в комнатах и кормить в садовом пруду ручных золотых рыбок, которые выставляли головы из воды, когда видели ее приближение.

Хару еще не знала ни радостей, ни печалей материнства. Несмотря на женскую прическу, она походила на юную девушку и по-прежнему была простодушна, как дитя, невзирая на деловую сметку в домашних мелочах. Мужу нравилась ее сообразительность. Нередко он снисходил до того, чтобы попросить у жены совета и в серьезных делах. Вероятно, сердце судило верней, чем разум: Хару всегда оказывалась права. Она счастливо прожила с мужем пять лет, и все это время он был внимателен и заботлив, как и подобает молодому торговцу, которому досталась супруга тонкого воспитания.

Затем он вдруг охладел – так внезапно, что вряд ли дело было в бездетности Хару. Не в силах понять истинную причину, та убеждала себя, что забросила свои обязанности; она тщетно исследовала свою незапятнанную совесть и изо всех сил старалась угодить мужу. Но его ничто не трогало. Он не говорил ей обидных слов, но в его молчании чувствовалось подавленное желание нагрубить. Образованные японцы редко выражают неприязнь словесно. Это считается неприличным и вульгарным. Воспитанный человек даже на прямые упреки жены ответит спокойно и ласково. Правила поведения обязывают любого благородного мужчину быть сдержанным;