Юки-онна, или Записки о ёкаях - Лафкадио Хирн

более того, это самый безопасный способ обращения с женой. Утонченная и чувствительная женщина не станет долго терпеть грубости. Если она сильна духом, то может даже покончить с собой из-за слов, сказанных в приступе гнева. Ее самоубийство покроет мужа позором до конца дней.

Но бывает тихая жестокость, хуже слов, да и безопаснее – пренебрежение или равнодушие, вызывающее ревность. Японок, конечно, учат ни в коем случае ее не выказывать, но само это чувство древней любого кодекса поведения, оно родилось одновременно с любовью и наверняка умрет лишь вместе с ней. Под маской бесстрастия японка испытывает такие же чувства, как ее западная сестра, которая в блистательном собрании, где торжествуют красота и мода, страстно ждет завершения вечера, чтобы в одиночестве излить свою боль.

У Хару в самом деле был повод ревновать, однако по наивности она этого не понимала, а слуги слишком любили хозяйку, чтобы открыть ей глаза. Муж прежде проводил вечера с ней, а теперь то и дело уходил из дома один. В первый раз он отговорился делами, затем вообще перестал давать какие-либо объяснения, даже не предупреждал, когда вернется. В последнее время у мужчины начало прорываться раздражение. Он переменился – как выражались слуги, «словно демон поселился у него в душе». На самом деле он попался в сеть. Страстный шепот гейши притупил волю молодого торговца, улыбка ослепила. Она была далеко не так красива, как Хару, однако ловко умела расставлять силки чувственного увлечения, в которые попадаются слабые мужчины; петля неизменно стягивается туже и туже, пока не настанет гибель.

Хару этого не знала. Она не подозревала дурного, пока странности мужа не вошли в привычку. Возможно, она бы ни о чем не догадалась, если бы не обнаружила, что его деньги уплывают в чужие руки. Муж не говорил ей, где проводит вечера. А она боялась спрашивать, чтобы он не счел ее ревнивой. Вместо того чтобы облечь свои чувства в слова, она обращалась с ним так ласково, что разумный человек понял бы все. Но в том, что не касалось дела, ее супруг был туп. Он продолжал уходить по вечерам; по мере того как слабела совесть, отлучки делались все длительней. Хару внушили, что хорошая жена должна сидеть и ждать возвращения господина. Она страдала и от тревоги, и от недомогания, вызванного недостатком сна, и от одиночества (великодушно отпустив слуг в обычный час, Хару оставалась наедине с собственными мыслями).

Только раз, вернувшись поздно ночью, муж сказал ей: «Пожалуйста, не надо сидеть и ждать меня». Испугавшись, что она опечалила мужа, Хару с улыбкой ответила: «Я вовсе не устала и не хочу спать. Прошу вас, не думайте обо мне». И он действительно перестал о ней думать, обрадовавшись возможности поймать жену на слове. В следующий раз он пропал до утра. Это повторилось дважды. Когда он не вернулся к завтраку, Хару поняла, что долг жены вынуждает ее заговорить.

Она ждала все утро, боясь за него и за себя. Наконец-то Хару в полной мере ощутила обиду, которая глубже всего ранит сердце женщины. Верные слуги кое-что рассказали молодой госпоже, а остальное она угадала. Сама не сознавая того, она совсем расхворалась. Хару знала лишь, что испытывает гнев – недозволенный гнев, судя по боли, которую он причинял. Боль была жестокой, пронизывающей, мучительной. Настал полдень, а она сидела и думала, как выразить свои чувства, не показавшись себялюбивой… никогда еще ее уста не произносили слов упрека. Сердце у молодой женщины сжалось от ужаса, в глазах поплыло, голова закружилась – она услышала стук колес и возглас слуги:

– Досточтимый господин вернулся!

Она с трудом подошла к двери; ее стройное тело дрожало от лихорадки, от боли и от страха, что эту боль она не в силах скрыть. И муж испугался, ведь вместо приветствия, вместо заученной улыбки Хару схватилась трепещущей маленькой ручкой за складку его шелкового кимоно, заглянула ему в глаза и попыталась заговорить, но смогла произнести лишь одно-единственного слово:

– Аната?[92]

В то же мгновение ее слабый кулачок разжался, веки опустились, на лице появилась странная улыбка. Прежде чем муж успел подхватить Хару, она упала.

Хрупкая натура не выдержала. Хару умерла.

Он, конечно, ужасался, и плакал, и тщетно звал ее, и посылал за врачами. Она лежала бледная, неподвижная и прекрасная; ни боли, ни гнева не было на ее лице. Мертвая Хару улыбалась, как в день свадьбы.

Из городской больницы приехали два военных врача. Они задавали мужу прямые суровые вопросы, обнажавшие суть дела. Затем они сказали ему правду – холодную и безжалостную, как отточенная сталь, – и уехали, оставив его с мертвой.

Люди удивлялись, отчего он не стал монахом, раз уж у него пробудилась совесть. Днем он сидит среди кип шелка и узорчатой парчи, внимательный и молчаливый. Приказчики считают его добрым хозяином – он никогда не бранится. Часто он засиживается за делами до глубокой ночи. Из прежнего жилища он переехал. В хорошеньком домике теперь живут чужие люди, а прежний хозяин там никогда не бывает – может быть, потому что боится увидеть стройную тень, которая расставляет цветы или грациозно склоняется над рыбками в пруду. Но иногда по ночам он ощущает рядом незримое присутствие Хару. Ее движения размеренны и спокойны; она шьет красивую одежду, которую он некогда надел для того, чтобы пойти к другой. А еще бывают минуты среди шумного дня, когда стихает гомон в лавке, иероглифы в счетной книге тускнеют и расплываются, и умоляющий голосок, который боги отказываются заглушить, вопросительно произносит в глубине его сердца одно-единственное слово:

– Аната?

Примирение

Жил некогда в Киото молодой самурай, который после гибели своего господина разорился и был вынужден поступить на службу к губернатору отдаленной провинции. Прежде чем уехать из столицы, самурай развелся с женой, доброй и красивой женщиной, полагая, что достигнет большего, заключив новый брак. Он женился на девушке из знатной семьи и увез ее с собой туда, куда его призывали дела службы.

Молодость и нужда заставляют поступать безрассудно. Самурай не знал тогда цены чувству, которое так легко отверг. Второй брак оказался несчастливым. Новая жена была злой и себялюбивой, и самурай вскоре начал с тоской вспоминать дни, прожитые в Киото. Он понял, что по-прежнему любит первую жену – сильней, чем когда-либо любил вторую, – и убедился, что поступил несправедливо и неблагодарно. Постепенно раскаяние дошло до такой степени, что он совсем утратил покой.