Юки-онна, или Записки о ёкаях - Лафкадио Хирн

возразила Юкико, – то, что вы говорите, немыслимо! Вы сами знаете, что я из бедной простой семьи. Разве мне подобает мечтать о том, чтобы стать женой нашего господина?

– Нет, нет, – отозвалась умирающая. – Сейчас не время для церемоний, будем говорить друг другу только правду. После моей смерти тебя, несомненно, повысят в ранге. Право же, я хочу, чтобы ты стала женой нашего господина – да, Юкико, я этого желаю даже больше, чем стать Буддой! Ах, чуть не забыла: окажи мне услугу, милая. Ты знаешь, что в нашем саду растет яэдзакура[82], которую в позапрошлом году привезли с горы Ёсино, что в Ямато. Я слышала, она уже расцвела… мне так хочется на нее посмотреть! Я должна ее увидеть перед смертью. Пожалуйста, отнеси меня в сад, Юкико, – поскорее – чтобы я полюбовалась цветущей вишней. Посади меня на спину, посади меня к себе на спину…

Ее голос зазвучал громко и отчетливо – у умирающей словно прибыло сил; вдруг она разрыдалась. Юкико неподвижно стояла на коленях, не зная, что делать. Тут даймё кивнул.

– Это последнее желание моей жены, – сказал он. – Она всегда любила цветущие вишни, и я знаю, что она хотела увидеть дерево из Ямато в цвету. Пожалуйста, милая Юкико, исполни ее просьбу.

Как нянька подставляет спину ребенку, чтобы тот мог усесться ей на закорки, Юкико повернулась к жене даймё и произнесла:

– Госпожа, я готова. Пожалуйста, скажите, что еще я могу для вас сделать?

– А вот что! – воскликнула умирающая и, ухватившись за плечи Юкико, нечеловеческим усилием поднялась.

Она живо запустила свои исхудавшие руки под кимоно девушки, стиснула ее грудь и издала злобный смех.

– Исполнилось мое желание! – закричала она. – Вот он, вишневый цвет, только не тот, что в саду![83] Без этого я не могла умереть! О, какое счастье!

С этими словами она навалилась на плечи девушки и умерла.

Слуги хотели снять труп с плеч Юкико и уложить мертвую на постель. Но эту простую вещь, как ни странно, не удалось сделать. Холодные руки необъяснимым образом приросли к груди девушки, словно слившись с живой плотью. Юкико лишилась чувств от страха и от боли.

Вызвали лекарей, но и те не могли понять, что случилось. Никто не мог отделить руки умершей от тела жертвы – они пристали так крепко, что при попытке их оторвать текла кровь. Они в самом деле срослись с грудью!

В то время самым опытным врачом в Эдо считался иностранец – хирург-датчанин. Послали за ним. После тщательного осмотра он сказал, что не понимает причины и что для облегчения страданий Юкико ничего не остается, кроме как отсечь трупу руки. По его мнению, отрывать их от груди было опасно. По совету врача руки отсекли по запястья. Однако они продолжали цепляться за грудь, а вскоре потемнели и иссохли, как члены давно умершего человека.

Мучения Юкико на этом не закончились.

Сморщенные, бескровные, руки не умерли. Время от времени они шевелились, как огромные серые пауки. А ночью, в Час Быка, стискивали и давили грудь Юкико. Лишь в Час Тигра[84] боль отступала.

Юкико срезала волосы и стала странствующей монахиней под именем Дассецу. Она заказала ихаи (памятную табличку) с каймё умершей госпожи – «Мёко Индэн Тидзан Рёфу Дайси» – и носила ее с собой в своих скитаниях. Каждый день она смиренно просила у мертвой прощения и совершала заупокойный обряд в надежде, что ревнивый дух обретет покой. Но злая карма, видимо, не могла так скоро истощиться. Каждую ночь в Час Быка руки мучили Юкико. Так длилось семнадцать лет, по свидетельству людей, которым она рассказала свою историю, остановившись на ночлег в доме Ногути Дэнгодзаэмона, в деревне Танака, что в округе Кавата провинции Симоцукэ. Это было в третий год эпохи Кова (1846). Больше ничего о ней не слышали.

Монахиня из храма Амиды

1

Когда горячо любимого мужа О-Тоё вызвали в столицу, молодая женщина ничуть не обеспокоилась, только загрустила. Впервые после свадьбы они расстались. Но компанию ей составляли отец и мать, а еще – маленький сын, который был О-Тоё дороже всего на свете, хоть она никогда не призналась бы в этом даже самой себе. Кроме того, у нее хватало дел. Надо было заниматься хозяйством и ткать шелк и лен.

Каждый день в определенный час О-Тоё ставила в любимой комнате мужа угощение, разложенное на красивых лакированных подносах. Эти маленькие порции лакомств предназначались духам предков и богам. Она оставляла приношения в восточном углу комнаты, потому что муж уехал на восток. Прежде чем убрать еду, О-Тоё снимала с крошечной супницы крышку и проверяла, собрались ли на ней капли. Есть поверье: если на крышке, прикрывающей подношения, собралась влага, любимый человек жив и здоров, а если нет – значит, он мертв и его душа вернулась домой в поисках пищи. Каждый день О-Тоё видела под крышкой обильные капли.

Сын утешал и радовал ее. Ему было три года, и он обожал задавать вопросы, на которые могли ответить одни только боги. Когда он хотел поиграть, мать откладывала дела и забавлялась с ним. Когда он желал отдохнуть, она рассказывала ему удивительные истории и давала благочестивые ответы на расспросы о тех вещах, которых не понять человеку. Вечером, когда перед священными табличками и изображениями зажигали лампады, О-Тоё учила сына произносить слова детской молитвы. Когда его укладывали спать, она садилась с шитьем рядом и смотрела на милое безмятежное личико. Иногда он улыбался во сне, и О-Тоё понимала, что с ним играет богиня Каннон; тогда она тихо произносила буддийскую молитву Деве, которая «обращает взор на верных».

Иногда в ясные дни О-Тоё отправлялась на гору Дакэяма, неся малыша на спине. Эти прогулки очень нравились мальчугану, не только потому что мать показывала ему разные интересные штуки, но и потому что она учила его слушать. Тропа вела через рощи и купы деревьев, по травянистым склонам, вокруг огромных камней; у цветов были свои истории, а в деревьях обитали духи. Вокруг ворковали голуби, рыдали горлицы, звенели и трещали цикады…

Все, кто ждет возвращения близких, совершают паломничество на гору Дакэяма. Она высится над городом, и с ее вершины видно несколько провинций. На самой макушке стоит камень высотой почти в человеческий рост; перед ним и на нем громоздятся мелкие камушки. Неподалеку расположен маленький синтоистский алтарь, поставленный