Флэшмен и Морской волк - Роберт Брайтвелл

дюны в течение часа, если все пойдет хорошо. Но почему-то я не мог себя убедить. Волосы на затылке встали дыбом, и по мере приближения к городу нарастало чувство дурного предзнаменования. За дюнами шла дорога вдоль побережья, которая вела на улицу, казалось, идущую к центру города. Когда я дошел до конца улицы, в городе по-прежнему было тихо, не лаяла даже собака. Я низко надвинул шляпу на лоб, чтобы скрыть лицо, и старался идти как можно тише. Улица была посыпана песком, что приглушало звук моих сапог.

На перекрестке я обнаружил каменный грот в честь Девы Марии с нишей спереди, где люди оставляли подношения, а между камнями виднелись клочки бумаги с молитвами. Поддавшись порыву, я полез в карман и достал письма. Между гротом и стеной за ним была щель, и я сунул письма туда. Если священник будет на месте, я смогу их забрать или сказать ему, где их найти. Если что-то пойдет не так, их при мне не найдут, что, возможно, спасет меня от виселицы как шпиона. Еще через улицу дорога выходила на площадь, которую мне нужно было пересечь, чтобы добраться до церкви. Я остановился на углу. В окнах зданий, окружавших площадь, горело два огонька, но город по-прежнему казался жутко тихим. Именно в этот момент из-за тучи вышла луна; хоть и не полная, она все же давала достаточно света, чтобы видеть открытое пространство, которое мне предстояло пересечь, и чтобы люди могли видеть меня. Посреди площади стояли какие-то заброшенные рыночные прилавки, поилка для лошадей и несколько деревьев, дающих тень, с коновязными столбами. Сделав глубокий вдох, я двинулся через площадь. Как только я начал двигаться, у меня возникло сильное ощущение, что за мной наблюдают, но я уже решился, и метаться по сторонам означало бы лишь вызвать подозрения. Я продолжал идти, поглядывая налево и направо, но не видел никакого движения. Вот я уже у церковной двери, на ней — большое кольцо-ручка. Я медленно повернул его, чтобы избежать стука, но оно издало скрип, который в тишине прозвучал так громко, что мог бы разбудить и мертвых. Я толкнул скрипучую дверь и проскользнул внутрь.

Церковь освещалась дюжиной свечей, некоторые стояли на подставке у исповедальни, но большинство — вокруг алтаря, где седовласая фигура в одеянии священника стояла на коленях в молитве. Я закрыл за собой дверь и почувствовал волну облегчения. Старый священник, один, как и ожидалось. Я почувствовал себя глупцом, что оставил бумаги у грота. Я медленно пошел по проходу, пока старый священник вставал и, опираясь на палку, повернулся, чтобы пойти мне навстречу. Что-то было не так. По сей день я не уверен, что именно вызвало у меня тревогу. Возможно, он встал, чтобы увидеть меня, слишком быстро для человека, который затем так хромал, или, может, его хромота была просто неправильной. Что бы это ни было, облегчение сменилось подозрением. Я оглядел церковь: было много темных углов и ниш, но мы, казалось, были одни. С растущим чувством беспокойства я продолжал медленно идти по проходу.

— Могу я помочь тебе, дитя мое? — спросил священник старым, дрожащим голосом.

Мы были уже в нескольких ярдах друг от друга, и свечи у исповедальни освещали его лицо более отчетливо. Я заметил, что кожа под его седой бородой блестит больше, чем остальная часть лица, и тут меня словно ударило — я его узнал. Кожа блестела, потому что это был клей, а борода была фальшивой. Под седыми волосами и фальшивой бородой был тот же человек, которого я дважды видел в Лондоне: один раз с паланкином, а второй раз — в кофейне с Уикхемом. Я остановился и, должно быть, разинул рот от удивления, потому что агент понял, что маскировка не сработала, и, выглядя разочарованным, выпрямился.

— Добро пожаловать в Испанию, мистер Флэшмен, — сказал он. — Я рад, что вы не заставили меня долго ждать. О вашем присутствии нам доложили из Гибралтара, и, поскольку мы знали, куда вы направляетесь, у нас были дозорные вдоль побережья. У вас, я полагаю, есть бумаги для британского агента? Будьте так добры, передайте их мне.

Мой разум лихорадочно работал.

— Откуда вы знали, что я сюда приду?

Агент торжествующе улыбнулся.

— Мистер Уикхем — очень доверчивый человек. Он оставляет бумаги там, где их может прочесть, например, его новый испанский агент. Помните Консуэлу Мартинес, вы встречали ее в Лондоне с Уикхемом?

Я и впрямь помнил эту хладнокровную, опасного вида испанку и ее холодно-расчетливый взгляд.

— Да, Уикхем приставил ее следить за мной, но она ведь работает на нас, а потому вместо этого доложила, что Уикхем пытается завербовать вас для миссии в Испании. — Он тихо рассмеялся и погладил золотое распятие, висевшее у него на шее.

Когда все встало на свои места, я понял, почему на меня охотились в Лондоне, и в тот же миг осознал: раз уж агент выкладывает мне все это, он не собирается оставлять меня в живых, чтобы я мог раскрыть, кто на самом деле Консуэла.

— Так это вы подослали того человека в Воксхолл-гарденс, а позже… — Я не мог заставить себя упомянуть свою квартиру — воспоминание, которое я неделями отчаянно пытался забыть.

Он казался в высшей степени самоуверенным, словно все еще играл роль на сцене, и говорил громко, чтобы его голос разносился по всем уголкам церкви.

— Да, вас не так-то просто убить, мистер Флэшмен. Мы почти достали вас в Воксхолл-гарденс, а потом снова, когда Хосе перерезал глотку вашей девке. Признаться, тогда вы меня удивили. Я не думал, что вы справитесь с таким опытным убийцей. Но я тогда пообещал вам, что вы мертвец, мистер Флэшмен, а я свои обещания держу.

Я не храбрец; большинство моих убийств были совершены либо от страха, либо, изредка, в ярости. Человека, которого, как я теперь знал, звали Хосе, я убил в страхе, увидев ту ужасную рану на горле Жасмин, но теперь, слыша, как он хвастается этим убийством, я почувствовал, как во мне закипает холодная ярость. Я снова оглядел церковь и не увидел никого больше. У священника, казалось, не было оружия, и он стоял всего в двух футах от меня. Но он, похоже, настолько презирал меня, что считал, будто может издеваться надо мной безнаказанно. Если он один и я смогу его убить, это может быть моим единственным шансом на спасение.

И все же я колебался, и, медленно