Флэшмен и Морской волк - Роберт Брайтвелл

находящегося чуть дальше досягаемости клинка, а позиция номер три состояла в том, чтобы швырнуть пустой пистолет противнику в лицо, а затем сделать вид, что протыкаешь его, когда тот инстинктивно от него увернется. Короче говоря, ничего из того, что одобрил бы месье Жискар, но тактика куда более вероятная, чтобы сохранить мне жизнь в ожесточенной схватке на переполненной палубе.

После этого Кокрейн отправил меня с Эрикссоном в тихое место за какими-то складами, где мы могли поупражняться без насмешек со стороны команды. Эрикссон обменял седельный пистолет, который все еще был моим единственным оружием, на пару пистолетов из оружейного ящика, и мы также провели некоторое время, стреляя по бутылкам, чтобы я мог к ним привыкнуть. Он посоветовал, что в пылу боя максимальная эффективная дальность — около двенадцати футов. Использовав их с тех пор множество раз, я могу это подтвердить. По правде говоря, тот день, проведенный с гигантом-датчанином, дал мне навыки, которые впоследствии не раз спасали мне жизнь.

Если все эти разговоры о пистолетах, катлассах и абордажных пиках (длинных топорах с острыми крюками на обухе) и вызывали некоторую тревогу, я утешал себя тем, что Кокрейн еще не потерял в бою ни одного человека. Если бы я знал, что меня ждет, я бы каждый вечер брал у Эрикссона дополнительные уроки по оружию!

Несмотря на крошечный, потрепанный кораблик и пушки, больше подходящие для утиной охоты, чем для военного корабля, и офицеры, и матросы были чрезвычайно уверены в своих шансах на новые призовые деньги. Помню, я тогда задавался вопросом, на что они были бы способны на настоящем корабле. Как оказалось, когда годы спустя Кокрейну дали фрегат, он добился еще большего успеха. В первом же его походе одна только его доля призовых денег составила семьдесят пять тысяч фунтов, а вернулся он с полутораметровыми подсвечниками из чистого золота, привязанными ко всем трем мачтам с захваченного корабля с сокровищами.

Когда все приготовления на «Спиди» были завершены, а начальник порта горел желанием убрать то, что он считал позорным зрелищем, подальше от своих причалов, я в наш последний вечер в Гибралтаре угостил офицеров и хирурга Гатри прощальным ужином на берегу. Я использовал часть средств, выданных мне Уикхемом на расходы, что казалось справедливым, раз уж они помогали мне выполнить мою миссию. Мы пошли в одну из лучших таверн, и после того, как Кокрейн выслушал несколько добродушных подколок от других морских офицеров по поводу состояния «Спиди», мы уселись за хороший ужин. В основном это была рыба и моллюски, так как свежее мясо было трудно достать из-за блокады границы со стороны Испании, но было и прекрасное вино, ввезенное контрабандой. Когда мы перешли к портвейну и сигарам, Кокрейн начал рассказывать, как он поступил на флот.

— Мой дядя был капитаном флота, и он записал меня мичманом на четыре разных корабля, когда я был еще мальчишкой. Я ни на одном из них тогда не служил, это было сделано лишь для того, чтобы у меня был старшинство в списках, если я все же пойду на флот. Мне было восемнадцать, когда я поступил на корабль дяди мичманом, но официально я уже десять лет был на флоте. Поначалу первый лейтенант меня ненавидел — это он распилил мой морской сундук пополам, потому что тот был слишком большим, — но он был превосходным моряком, и я научился у него практически всему, что знаю. Мои первые несколько походов прошли в патрулировании у норвежского побережья, а затем в охране рыболовных и китобойных флотилий у Новой Шотландии. Никаких боев, но уйма времени, чтобы научиться искусству управления кораблем, да еще и в суровых морях. Впрочем, это были хорошие времена. — Кокрейн вдруг улыбнулся, вспомнив что-то забавное. — На большинстве кораблей есть домашнее животное или два, и у моего дяди на корабле был попугай. Птица научилась подражать свисту боцманской дудки и иногда свистела сигнал так чисто, что повергала корабль в суматоху. Мы даже сваливали на попугая некоторые наши собственные ошибки, если это сходило с рук, а поскольку это был питомец капитана, сделать ничего было нельзя. Помню, однажды мэр какого-то норвежского городка со своей дочерью нанесли визит на корабль. Девушку поднимали на борт в боцманской беседке, когда птица просвистела сигнал «Отдать!». Бедняжка оказалась в море, а мэр и мой дядя кричали на команду, чтобы ее вытащили, пока она не утонула. Как же лейтенант ненавидел эту птицу.

Глава 9

Мы вышли в море на третье утро моего пребывания на «Спиди». День был ясный, солнечный, и северо-восточный ветер гнал наш кораблик с приличной скоростью. Команда, казалось, знала свое дело, и никому не нужно было кричать. Что было как нельзя кстати, поскольку некоторые выглядели более чем хрупкими после последней ночи на берегу, но другие были веселы и шутили о новых призах, которые они захватят. Какое-то время и я находил бодрящим чувство, как палуба движется под ногами, повинуясь ветру, но когда мы вышли в основной пролив, течения стали сильнее, а движение — более резким. В результате через некоторое время моя старая морская болезнь вернулась, и на этот раз, казалось, еще сильнее. Я начал подумывать, были ли морепродукты, которыми мы наслаждались прошлой ночью, такими уж свежими, как уверял трактирщик, хотя все остальные чувствовали себя прекрасно.

Учитывая высокую вероятность того, что вражеские шпионы в Гибралтаре следят за движением судов из гавани, Кокрейн, пока земля была видна, держал курс на восток, словно направляясь к основному средиземноморскому флоту. Поздним вечером, когда земля превратилась в едва различимое пятно на горизонте, мы легли на другой галс и взяли курс севернее. При преобладающих ветрах Кокрейн рассчитывал, что до Эстепоны мы доберемся всего за два дня. Он собирался подойти к берегу ночью, я бы незаметно сошел на берег в лодке, доставил свои депеши старому священнику и убрался бы прежде, чем кто-либо заметит мое присутствие. Все казалось простым, и я начал заражаться всепоглощающей уверенностью остальной команды — ах, наивность юности! К моему хорошему настроению добавилось и то, что Кокрейн зачислил меня в команду в чине мичмана, а это означало, что я получу долю любых призовых денег, которая могла оказаться весьма приличной суммой, если этот поход будет таким же успешным, как и предыдущие. Меня неоднократно уверяли, что испанские каботажники и торговцы почти не оказывают сопротивления. Их команды, как считалось, деморализованы, и от меня потребуется лишь присоединяться к