Потерянная эпопея - Алис Зенитер

Когда спускается ночь, мальчики достают бутылки, сигареты, косяки, еще бутылки, банки пива, стаканчики, иногда таблетки, но в основном бутылки и банки, а потом грузят их в машины, которые им не принадлежат, и слишком быстро мчатся на этих машинах по неосвещенным дорогам, кружа по холмам и горам, пока не остановятся где-нибудь, чтобы употребить часть бутылок, банок и косяков, их футболки ярких цветов сходятся в содрогающемся круге, а потом они садятся обратно в машины. Они не застегивают ремни безопасности, их шлепанцы застревают под педалями, они высовывают босые ноги в окно или – когда у машины откидывается крыша – стоят на заднем сиденье, и их головы и руки торчат из отверстия как букеты. Они кричат, и поют, и размахивают бутылками и банками, и Старцы думают, что они безумны, а жандармы – что они опасны, Тасс думает о смерти своего отца, а мальчики считают себя бессмертными. Когда они попадают в аварию, что не редкость,– они понимают, что не бессмертны, или же не понимают вообще ничего, они по другую сторону и не могут больше ничего понять, и уже слишком поздно. Когда обходится без аварий, они пьют и курят там и сям, на обочине дороги, неведомо какой дороги, которая никуда не ведет, а они едут по ней в одну сторону несколько часов, а потом в другую – всю вторую половину ночи, сами не зная куда, мальчики говорят «Едем в Коне», и можно подумать, что они едут с определенной целью, что их ждет вечеринка где-то там, в доме друзей, или красивый вид, или даже боулинг, но нет, они хотят сказать попросту «Едем туда-то», а добравшись до места, разворачиваются или же катят дальше: «Едем теперь в Пум». Едут и пьют, и едут, и пьют, иногда сбивают оленя, чьи глаза блестят синевой в темноте, но не так ярко, чтобы мальчики его заметили прежде, чем он выйдет на дорогу, иногда они наезжают на упавшие ветки, иногда ни на что не наезжают, просто едут, останавливаются и пьют, едут еще и еще, и часто бывает, что под конец сжигают машину, как если бы машина была просто еще одной взятой с собой бутылкой, которую надо прикончить, прежде чем вернуться домой.

Селестен еще не в том возрасте, чтобы водить машину, но Тасс не сомневается, что он водит. Иногда белки его глаз красные и желтые, совсем не белые в понедельник утром. Если пьет, значит, водит. Здешние мальчики не знают, что бутылки существуют без машины. Так что да, жандармы. Не так уж это и удивительно.

Ей хотелось бы сказать двоим мужчинам: что бы Селестен ни натворил, кто-то другой натворил то же самое до него, верно? Вот в чем проблема на этом острове. Даже если не знаешь всех, то все равно знаешь почти всех, в том смысле, что знаешь все типы личностей, которыми можно стать, взрослея, их не так много, они все здесь, и впрямь не придумаешь тут ничего нового, каждый играет партитуру другого, каждая входит в роль другой, все уже было здесь, ты становишься взрослым для малыша, родителем для ребенка, как будто все пересаживаются на один стул вправо, но всегда вокруг одного стола. Что бы он ни натворил, хочет сказать Тасс, другой мальчик натворил то же до него, и этот мальчик должен был уже расплатиться, не правда ли? Так разве нельзя считать, что прежние мальчики расплатились за всех, а тем, кто только уныло повторяет, нет нужды проделывать весь путь, всем понятно, куда они идут…

Она молчит, и жандарм настаивает:

– То, о чем мы говорим, очень серьезно, мадам.

И лицо (естественно, серьезное) мужчины становится еще строже и еще трагичнее. Он говорит вовсе не об автомобильной аварии. Он нанизывает слова типа «подозрение, факты, оружие, перегруппировка, организованная банда, сепаратисты, события».

На его голубой рубашке знак «Национальная полиция». Это значит, что он не совсем жандарм. Но в детстве Тасс несколько лет росла в джунглях, там всех людей в форме называли жандармами, и ей трудно избавиться от этой привычки. Она родилась в 1989-м, не знала десятилетий насилия, когда билась в судорогах вся эта территория, но она знает, что именно жандармов все видели тогда в новостях, жандармы колесили по большим холмам, где скотовладельцы стреляли в канаков, а канаки поджигали фермы, тех же жандармов захватили в заложники в Увеа, и снова жандармы пошли на штурм, чтобы их освободить. Жандармы были надеждой одних в сердце смут, ужасом других, жандармов обвиняли в том, что они переходят границы или делают недостаточно, убивают без причины и мало убивают. Вооруженная власть всегда будет зваться жандармом для Тасс. Сегодня ее глаза читают ПОЛИЦИЯ на машине, комиссариате или форме, а мысль дополняет: ЖАНДАРМ. Жандармы выходят из полицейской машины, да, они ходят на работу в комиссариат, они жандармы в полицейской форме, в чем проблема? Жандарм для Тасс – это образ жизни, призвание к порядку, позиция и сила. Это, как и поэт, не означает деятельности, за которую платят зарплату.

Из двух жандармов-которые-на-самом-деле-полицейские у того, что больше говорит, странное лицо, напоминающее жевательную резинку с двумя вкусами: верх совсем детский, с гладким и блестящим лбом, круглыми голубыми глазами, а низ принадлежит мужчине лет сорока, побритый наспех, с глубокими складками вокруг рта (строгая слева, трагическая справа). Его зовут Шенонсо, красивое имя, он ненамного выше Тасс, но вдвое шире в плечах.

– В данный момент вы же понимаете, что мы опасаемся.

Тасс не знает, что он имеет в виду под «моментом». Точнее, она колеблется: он может говорить о нынешнем политическом периоде, этой размытости, в которой страна находится около года, в то время как три референдума, предусмотренные Нумейским соглашением, уже прошли, похоже, не решив ни одного вопроса. Размытость, разумеется, причина для опасений, размытость может привести к безумию и аморальности. Но может быть, жандарм-полицейский говорит скорее о приближении 5 декабря и годовщины резни в Ваан Ятте[24]. Будь Тасс представительницей Французского государства (но она всего лишь преподаватель на замене), плоховато бы ей было в те минуты, когда часть населения вспоминает, как десять канаков-активистов Фронта народного освобождения не то были расстреляны из винтовок в своей машине, не то прикончены в реке и сожжены уже мертвыми, а французское правосудие не осудило их убийц. Но будь Тасс представительницей французского государства, у нее так же болел бы