Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

к нему субъективные понятия пространства и времени с помощью математики и естественных наук; мы стремимся понять умопостигаемый мир, выходя за пределы чувств, через интеллект и метафизику, к сверхчувственным источникам и причинам чувственного мира. Уже здесь Кант изложил свои основные тезисы: пространство и время не являются объективными или чувственными объектами, а представляют собой формы восприятия, присущие природе и структуре разума; разум — не пассивный получатель и продукт ощущений, а активный агент с присущими ему способами и законами функционирования для преобразования ощущений в идеи.

Кант рассматривал эту основополагающую диссертацию как «текст, на основе которого будет сказано нечто дальнейшее в следующей работе». Это высказывание в письме Маркусу Герцу от 1771 года показывает, что философ уже планировал Kritik der reinen Vernunft. После двенадцати лет работы над этим огромным трактатом он представил его миру в 1781 году, посвятив Карлу фон Цедлицу, министру образования и церковных дел при Фридрихе Великом. Зедлиц, как и король, был ребенком Aufklärung и поддерживал свободу прессы. Его защита была бы очень ценной, если бы за эзотерической лексикой и внешне ортодоксальными выводами Канта богословы увидели один из самых разрушительных анализов, которые когда-либо получала христианская теология.

II. КРИТИКА ЧИСТОГО РАЗУМА, 1781

Если эта книга кажется миру трудной, то, возможно, это связано с методом работы Канта. Он писал Моисею Мендельсону (16 августа 1783 года), что, хотя этот том был «результатом размышлений, занимавших меня не менее двенадцати лет, я в величайшей спешке довел его до конца за четыре или пять месяцев, уделяя самое пристальное внимание содержанию, но мало думая об изложении или о том, чтобы сделать его легким для понимания читателем, — решение, о котором я никогда не жалел, поскольку в противном случае, если бы я дольше медлил и стремился придать ему более популярную форму, работа, вероятно, вообще никогда не была бы завершена».14 Ясность требует времени, а Кант не был уверен, что у него есть на это время. Он намеренно опустил иллюстративные примеры, чтобы они не раздували его книгу: «Они необходимы только с популярной точки зрения, а этот труд никогда не может быть пригоден для народного потребления».15 Таким образом, он писал для торговли и доверял другим разбавить его до удобоваримого состояния. Хотя Кристиан фон Вольф опередил его в написании философии на немецком языке, этот язык был еще груб в выражении оттенков мысли, и в нем не была создана техническая терминология. Почти на каждом шагу Канту приходилось придумывать немецкий перевод латинского термина, а во многих случаях даже в латыни не хватало терминов для тех различий и тонкостей, которые он хотел выразить. Он сбивал читателей с толку, придавая новые значения старым словам и порой забывая о своих переопределениях. Первые сто страниц довольно ясны; остальное — философский пожар, в котором неподготовленный читатель не увидит ничего, кроме дыма.

Само название требует уточнения. Кто мог знать, что «Критика нового сознания» означает критическое и судебное рассмотрение разума как независимого от опыта? Kritik означало не только анализ и изложение, но и суждение, как и его греческий родич krinein — судить. Кант предложил описать ощущение, восприятие, идею и разум и установить для каждого из них соответствующие границы и юрисдикцию. Кроме того, он надеялся показать, что разум может дать нам знание независимо от какого-либо подтверждающего опыта, как, например, когда мы знаем, что шесть раз по шесть равно тридцати шести, или что у следствия должна быть причина. Это примеры «чистого разума» — т. е. априорного знания, т. е. знания, не требующего опытного подтверждения. «Способность познания на основе априорных принципов можно назвать чистым разумом, а общее исследование его возможности и границ [составляет] критику чистого разума».16 Кант полагал, что такое исследование затронет все проблемы метафизики, и был уверен, что «нет ни одной метафизической проблемы, которая не была бы решена или для решения которой не был бы хотя бы дан ключ» в этой «Критике».17 Он считал, что его единственная опасность — «не в том, чтобы быть опровергнутым, а в том, чтобы не быть понятым».18

Что влекло его в столь героическое приключение? Можно было бы предположить, что возвеличивание разума французским Просвещением — предположение философов, что вера должна подчиняться разуму, и хаос, который был нанесен христианской теологии, — стали провоцирующей причиной решимости Канта изучить происхождение, действие и границы разума. Этот мотив сыграл свою роль, как сказано в предисловии Канта ко второму изданию;19 Но в том же предисловии ясно сказано, что его избранным врагом является любой «догматизм», т. е. все системы мысли, ортодоксальные или еретические, развитые непроверенным разумом. Он назвал «величайшим из всех догматических философов» Христиана фон Вольфа, который взялся доказать доктрины христианства и философию Лейбница с помощью одного лишь разума. Все попытки доказать истинность или ложность религии с помощью чистого разума были для Канта формой догматизма; и он осуждал как «догматизм метафизики» любую систему науки, философии или теологии, которая не подверглась критическому анализу со стороны самого разума.

До 1770 года он обвинял свое собственное мышление в подобном догматизме. От таких нерассуждающих спекуляций, по его словам, его пробудило чтение Юма, предположительно «Справки о человеческом разумении», немецкий перевод которой появился в 1755 году. Юм утверждал, что все рассуждения зависят от понятия причины; что в реальном опыте мы воспринимаем не причину, а только последовательность; и что поэтому вся наука, философия и теология покоятся на идее-причине, которая оказывается интеллектуальным предположением, а не воспринимаемой реальностью. «Я охотно признаю, — писал Кант, — что именно замечание Дэвида Юма впервые, много лет назад, прервало мою догматическую дремоту и дало совершенно иное направление моим изысканиям в области спекулятивной философии».20 Как можно было спасти понятие причины от низменного статуса неопределенного предположения, в котором его оставил Юм? Только, сказал Кант, показав, что оно является априорным, независимым от опыта, одной из тех категорий, или форм мышления, которые, хотя и не обязательно врожденные, являются частью присущей разуму структуры.* Таким образом, он поставил перед собой задачу преодолеть и догматизм Вольфа, и скептицизм Юма с помощью критики — критического рассмотрения, — которое бы одновременно описывало, разграничивало и восстанавливало авторитет разума. Эти три этапа — догматизм, скептицизм, критика — были, по мнению Канта, тремя восходящими фазами в развитии современной философии.